Глава 29

По пути в клинику никто в машине не роняет ни слова. Руслан сидит спереди, рядом с отцом Иоанном, мы с Ромой — сзади. Всю дорогу муж смотрит в окно, причем он не нервничает. Его не страшит поездка. Наоборот — Рома совершенно спокоен.

По-настоящему нервничает Руслан. Он ерзает на сидении, мотает головой по сторонам и то и дело посматривает на нас через зеркало заднего вида.

На крыльце светлого здания нас встречает сам заведующий. Высокий мужчина, с идеально постриженной бородкой, с проседью на лице. Мужчина носит очки в тонкой серебряной оправе, которые он периодически поправляет указательным пальцем на переносице. Белый халат идеально чист, как символ стерильности. Заведующий вызывает во мне позитивные эмоции. Вот иногда смотришь на человека и понимаешь, какую именно стезю он себе выбрал. Так и с этим мужчиной — он выглядит врачом.

Рому сразу ведут в рентгеновский кабинет. Отец Иоанн, встретив знакомую, остаётся беседовать с ней. Мы же с Русланом, сопроводив Рому, замираем в коридоре возле двери.

Время тянется. Минуты, переходящие в секунды, кажутся такими долгими.

Наконец, дверь открывается и к нам выходит заведующий.

— У Романа Алексеевича сотрясение головного мозга, — сообщает он, поправляя очки. — С костями черепа все в порядке, рентгенография не выявила трещин, но…

Мы с Русланом в ожидании переглядываемся.

— Я бы порекомендовал сделать ещё КТ, а лучше — оставить больного у нас в стационаре. Минимум дней на пять. Роману Алексеевичу необходим постельный режим, медикаментозное лечение, направленное на нормализацию функционального состояния, безусловно, с учётом его заболевания…

— Приступы могли возобновиться из-за сотрясения? — перебивая, уточняет Руслан.

— Могли, — кивает врач. — В нашей клинике работает один из лучших эпилептологов области, он сможет подобрать новый противосудорожный препарат.

Дверь рентгенкабинета открывается — и к нам выходит сначала медсестра, а потом Рома. Муж обводит нас взглядом и уверенно заявляет:

— Я останусь.

Я не решаюсь спорить, Руслан хочет что-то сказать, но тоже молчит.

— Катя проводит вас в палату, — произносит заведующий.

Молодая медсестра, мило улыбаясь, ведет нас с Ромой по коридору. Руслан остаётся поговорить с заведующим.

Палата у мужа одноместная, но просторная. Светлая. С отдельным санузлом. Рома подходит к окну, на нем, хоть и состоящая из цветочного узора, но всё-таки решетка. Даже мне от этого неприятно. А Роме придется тут пожить.

Кровать стоит рядом с окном. Рома садится на нее и хлопает ладошкой рядом с собой, приглашая меня присесть.

Мы сидим несколько минут молча, муж разглядывает меня таким грустным взглядом, что на душе становится тошно. Я не хочу оставлять в клинике Рому, но и уехать начинает сильно хотеться.

Вдруг муж берет меня за руку, гладит ладонь своими пальцами.

— Прости меня, — шепчет он.

— За что?

— За то, что тебе опять приходится переживать все это, — я хмурюсь, негодую, а Рома добавляет: — Мою болезнь, мои приступы.

— Ты же в этом не виноват, — отвечаю я. — Я была с тобой раньше. Буду и сейчас.

Рома прекращает гладить мою ладонь. Тяжело вздыхает и задумчиво косится в сторону окна.

— Я так боюсь, что ты от меня уйдешь, — заявляет он. Причем тихо, даже как-то безэмоционально.

— Куда?

— Не куда — к кому…

— У меня, кроме вас, никого больше нет, — заверяю смело, а потом, поняв, что я только сказала, мысленно прикусываю язык.

Я сказала "вас". И имела в виду Рому и… Руслана?

Если верить документам и рассказам деверя — я сирота, из детдома. Сюда приехала издалека. Да, может, там у меня и остались близкие люди. Но со временем они таковыми быть перестают. Другими здесь я не обзавелась. А значит, кроме братьев Троцких, у меня действительно никого больше нет.

Смотрю на мужа, а потом провожу рукой по его волосам. Он поднимает на меня лицо, пытается улыбнуться. А мне в этот момент очень хочется его поцеловать. Что я и делаю — тянусь губами, аккуратно касаясь губ мужа, и вдруг чувствую, что нет ни страсть, ни любви, как должно быть. Я чувствую, как в палату кто-то тихо заходит. Непонятная, ледяная волна окатывает с головы до ног. Мне не надо поворачивается, чтобы понять, кто именно стоит сейчас сзади.

Поцелуй прерывает Рома. Смотрит мне за спину:

— Что тебе еще сказал врач? — спрашивает он.

— Что все не страшно, — отвечает Руслан, подходя к нам ближе. А у меня возникает стеснение, опускаю глаза и складываю руки на коленях, как прилежная послушница. — Полежишь тут немного — и домой.

— Ну, мне же можно покидать усадьбу надолго, — заявляет серьезно Рома. — Это вам нельзя, — муж в очередной раз смотрит в окно, тяжело вздыхает и говорит: — Только я вас прошу — не надо меня навещать.

— Почему? — не понимаю я.

— Не хочу. Не люблю. Меня будет тянуть домой. Сорвусь, как тогда, помнишь? — обращается Рома к брату. Руслан в ответ кивает. — Лучше звоните мне. Но тоже не каждые полчаса.

— А вещи? — спрашиваю я. — А еда?

— Вещи привезите, а еда… Меня, скорее всего, вновь посадят на диету, — Рома хмурится, а я смотрю на Руслана и вижу, хоть и до этого ощущала — все происходящее его беспокоит. Да, то что его брату не здоровится — беспокоит больше. Но есть что-то еще. — Езжайте домой. Я хочу отдохнуть… Попросите медсестру, пусть дадут мне снотворное.

Мы переглядываемся с деверем и вскоре уходим, не забыв передать просьбу Ромы врачу.

Обратно едем вместе с отцом Иоанном. Он дождался нас. Едем молча и, кажется, значительно быстрей, чем добирались до клиники.

И вот — мы уже проехали церковь и подъезжаем к воротам усадьбы.

В доме нас с деверем встречает обеспокоенная Мария Григорьевна. Она интересуется здоровьем Ромы. Руслан начинает ей рассказывать, присаживаясь в кресло, а я иду к лестнице, хочу подняться в свою комнату и закрыться там, желательно до возвращения мужа. Тоска, ноющая боль в сердце, чувство вины — все это сейчас я испытываю, и мне ужасно от этого неприятно.

Однако, поднявшись, я кошусь в сторону открытой металлической двери. Не знаю как, зачем и почему, но иду к ней. И захожу в темный коридор.

И тут же замираю возле первой комнаты, возле кабинета. Вспоминаю стопку тетрадей, что лежат в верхнем ящике — мне хотелось их полистать.

С уверенностью подхожу к столу, выдвигаю ящик и, достав тетради, подхожу с ними к окну.

На обложке буквы напечатаны, а вот внутри все написано от руки, разборчиво, аккуратно. Разлинованные листы, несколько столбцов, сверху страниц указаны месяц и год. Первый столбец — цифра, видимо, число месяца, второй столбец — описание, за что или кому, от кого. Третий — приход, четвертый — расход… Страницу за страницей листаю. Словно хочу что-то найти… И нахожу.

"Иванова Дана Александровна… " Сумма в столбце расходов. Поднимаю взгляд вверх по странице и вижу месяц и год. Лето столетней давности.

Совпадение? Могла тогда жить моя полная тезка? Да ещё получить сумму от владельца усадьбы? Интересно, за что.

Долистываю книгу до конца — мое имя больше не встречается.

Со странной тревогой убираю тетради обратно в стол. Напоследок одариваю кабинет взглядом… Но уйти не могу, что-то держит, и вдруг… перед глазами встаёт картина: темноволосая девушка, облаченная в длинное голубое платье, стоит у стола и что-то забирает из рук мужчины, сидящего за столом. Он благодарен, она с уважением принимает благодарность…

Трясу головой и быстро выхожу.

В коридоре стою как на распутье. Надо идти в свою комнату, но меня тянет заглянуть в дальнюю в этой части второго этажа. Тянет внимательно посмотреть на портреты, которые настолько искусно написаны, что мне показалось, будто бы это зеркала. В них лишь мое отражение. Моя боль, наказание… Прошлое? То самое, о котором говорил Рома?

Я уже на пороге комнаты. Сердцебиение учащается, пальцы холодеют… Но я переступаю порог, глядя себе под ноги. Когда оказываюсь в центре помещения — поднимаю голову. Я сорвала штору, теперь здесь светло, ярко. Солнечный свет прокладывает золотую дорожку, в ней искрится потревоженная пыль.

В отличие от картин Ромы, которые я видела в его комнате, в другом доме, от этих веет холодом.

Глаза слезятся, я зажмуриваюсь и зачем-то начинаю вертеться вокруг своей оси. Сначала медленно, бросая полуприкрытый взгляд на полотна по очереди. Потом начинаю вращаться быстрей, превращая то, что я вижу, в устрашающее месиво… И вдруг резко останавливаюсь. Голова слегка кружится. Но от этого мне стало спокойней. Смотрю перед собой, на пока еще расплывающуюся картину, крупный портрет — девушка на нем словно плачет. Неожиданно обращаю внимание на то, что картина висит неровно — правый верхний угол значительно выше левого. Я подхожу, тяну руки, чтобы поправить, но вместо этого снимаю портрет со стены.

Под ним кусок стены с обоями, исписанный чернилами. Не глядя, ставлю картину на пол, она с грохотом падает изображением вниз. Звук словно приводит мысли в порядок, и я понимаю: на стене не просто надписи. Передо мной фамильное древо.

Федор Троцкий — это имя написано сверху уже полупрозрачными чернилами, но прочитать можно. Рядом с мужским именем стоит женское — София. Под ними два ответвления: Никита и Никифор. Следующее поколение от Никиты — Павел и Петр. Третье — Илья и Иван, от Павла. Затем дети Ильи — Алексей и Андрей. И последнее разветвление: Руслан и Роман… Есть ещё женские имена, рядом с мужскими, видимо, тех женщин, которые продолжали род?

Удивляюсь. Получается, в семье Троцких дети рождались только у старших братьев?

Задумавшись, не сразу обращаю внимание на то, что в комнате я уже не одна…