Глава 32

Руслан

Ненавижу кладбища. На них на меня нападает чувство полнейшей обреченности. Все там, точнее, тут будем. Но не хочется об этом думать. Не хочется здесь находиться.

Но я послушно стою у оградки, слушая произносимые нараспев слова отца Иоанна. Надо же, какой у него мощный голос. За душу трогает, проникает, обволакивает…

Дана стоит рядом, такая невозмутимая и спокойная… И красивая. Она одета строго: длинное платье, полностью закрывающее ее тело, на голове шелковый платок. Ей так это идёт. Так мило, невинно, и кажется, что она перенеслась из другого времени. Лет сто так назад…

Невольно кошусь на Самаэля, он внимательно наблюдает за священником, а потом резко оборачивается на нас с Даной. Усмехается. И вдруг, переводя взгляд на Дану, я вижу, как она бледнеет и начинает медленно сползать на землю.

— Что с тобой? — я подхватываю девушку, она смотрит на меня испуганными глазами. — Тебе плохо?

Дана качает головой, пытается подняться. Я ей помогаю, она встает, стараясь не смотреть перед собой. Перенервничала?

В этот момент ритуал заканчивается, я с негодованием наблюдаю за тем, как Самаэль кладет на только что засыпанный участок земли искусственные цветы, купленные им в церковной лавке. Я же ничего не покупал, да и подходить не буду. С отцом я уже попрощался. Второй раз делать это не собираюсь, во всяком случае напоказ.

Затем отец Иоанн и Самаэль идут в сторону церкви. А вот Дана стоит на месте, вцепившись руками в оградку.

— Что с тобой? — повторяю я вопрос. Дана одаряет меня взглядом, полным озадаченности, и молча кивает в сторону надгробной плиты, напротив которой мы стоим. Смотрю на старый камень, на котором выбиты слова: Троцкий Никита Федорович… А вот под именем, после дат…

Клянусь, мне самому становится дурно!

"Я знаю, ты всегда будешь смотреть на меня глазами неба…"

Я слышал, точнее, видел эту фразу. Сегодня ночью, в своем сне… В сердце колет, кажется, что даже пальцы немеют, которые так же, как и пальцы девушки, цепляются за металл ограждения.

— Я… Я их видела, — шепчет мне Дана. — Эти слова…

— Где? — спрашиваю я.

— Во сне…

Меня как будто окатывают ледяной водой — я весь покрываюсь мурашками. Она сказала во сне? Так… Так, твою мать, бывает?

— Что за сон? — спрашиваю я. Дана опускает глаза и отвечает:

— Мне с первого дня в этой усадьбе снятся странные сны. Как будто чья-то история любви, причем запретной… Вот сегодня приснилось… Мужчина и женщина сидят в беседке. А потом он передает ей записку, спрятанную…

— В книге, — заканчиваю я фразу Даны. — А в записке признание в любви, которое заканчивается этими словами?

Девушка кивает, с сомнением смотрит прямо мне в глаза и шепотом спрашивает:

— Откуда ты знаешь?

— Похоже, нам с тобой снятся одинаковые сны, — заявляю я. И с трудом себе верю.

— Думаешь? — удивляется Дана, хмурясь. — Что тебе снилось в прошлый раз?

— Они занимались любовью на конюшне…

— В первый раз… — добавляет она с лёгким смущением. — А до этого?

— Первый поцелуй.

— В саду, — кивает Дана с улыбкой. Думает несколько секунд, а потом гладит себя по плечам и вдруг спрашивает, указывая на могилу Никиты: — Как ты думаешь, это может быть его история?

— Черт знает, что это может быть такое! — рявкаю я.

Да, злюсь! Когда я чего-то не понимаю, всегда реагирую так. Сейчас я потерян, обескуражен. И не понимаю, что это все значит.

Но Дана может быть права, эти сны могут быть историей моего предка. Есть же такое выражение «память рода»? И со мной происходит оно? Хоть и маловероятно, но допустим. Других объяснений нет, а они должны быть, иначе так можно просто сойти с ума… Но почему точно такое же снится Дане?

Она касается вдруг моей руки. Я смотрю на нее, смотрю и начинаю испытывать нечто странное. В эту секунду мне кажется, что в груди становится тепло, тело наполняется неожиданной негой и лёгкостью.

Ещё с минуту мы молча смотрим на могилу Никиты Троцкого. Рука Даны так и лежит на моей, а когда она ее убирает, чувство тепла тут же покидает грудь.

Мы разворачивается, покидаем кладбище. Медленно идем к церкви, возле которой Дана останавливается и говорит:

— Я зайду? Хочу свечку поставить.

— Пойдем вместе.

Дана перекрещивается три раза и тянет на себя массивную дверь. А я иду в церковную лавку, покупаю четыре свечки и оставляю немного денег, как пожертвование. После тоже захожу в церковь.

Дана стоит у иконы, и эта единственная, пожалуй, которую я назову точно: деву Марию ни с какой другой не перепутаешь — у нее младенец на руках. Я подхожу и встаю рядом.

— Одигитрия, — произносит вдруг Дана.

— Что? — не понимаю я.

— Такой тип изображения Богоматери называется одигитрия. Матерь указывает на младенца рукой, привлекая к нему внимание, говоря этим, что каждому следует обратить свой взор к Христу, а Христос одной рукой благословляет Марию и этим символическим жестом благословляет всех верующих, в другой руке у него свиток, который указывает на Евангелие — книгу, которая ведёт к спасению.

Дана произносит все это с блеском в глазах. Вот честно, мне даже становится интересно, и я спрашиваю:

— О чем обычно молятся Богоматери?

— Богоматерь — заступница небес, часто ей молятся о здоровье, защите, а еще ей молятся о прозрении слепых очей, — произносит Дана, не отводя взгляда от иконы.

— Слеп не тот, кто не видит, а тот, кто не желает видеть, — слышим позади голос отца Иоанна. Мы с Даной одновременно оборачиваемся. — Не имеет значения, перед какой именно иконой вы молитесь, главное — делать это с чистым сердцем и добрыми намерениями.

Знать бы ещё, как это делается… Но… По мне, все эти молитвы ничем не помогут. Не выразишь ты мысленно богу то, что не можешь сказать вслух людям.

В храме мы долго не задерживаемся, ставим свечки. За здравие и за упокой. После чего уходим.

За то время, что мы провели в церкви, Самаэль успевает покинуть усадьбу. Странно, Мария Григорьевна говорит, что он ушел буквально минут десять назад, но нам по пути он не встретился. А жаль, я хотел с ним пообщаться, хотя не думаю, что он бы что-то мне рассказал.

После обеда мы едем к Роме, чтобы отвезти вещи. Он выходит нас встречать на улицу. Выглядит брат лучше, даже румянец на щеках появился. Но с нами немногословен, сдержан, держит руки скрещенными на груди и почти сразу просит нас уехать, сообщив, что у него назначены процедуры.

Возвращаемся в усадьбу слегка подавленными и расходимся по своим комнатам. Только я подхожу к кровати, как у меня звонит телефон. Смотрю на экран — на нем высвечивается имя моей секретарши.

— Руслан Алексеевич, добрый день, — начинает она, по голосу слышу — обеспокоена. — Тут у нас такая ситуация…

— Елена Александровна, что случилось?

— Иван Евграфович, — произносит она всего два слова с тяжким вздохом, и мне самому хочется так же тяжко вздохнуть. — Во время вашего отсутствия он решил, что может исполнять ваши обязанности. Требовал меня открыть ему ваш кабинет, чтобы из него руководить компанией. Я отказалась, грозил уволить… Но вы знаете, я непоколебима, — черт! Вот неугомонный мужик, мечтающий о моем кресле! Как я иногда жалею, что не могу его уволить — акционер. — А сегодня Иван Евграфович… — женщина запинается, а потом говорит тише: — Он пытался подсунуть мне документ, чтобы я печать поставила и подпись. Только мы же с вами знали, что у меня есть право подписи на время вашего отдыха…

— И что это был за документ?

— Договор с новой логистической компанией. По ней вы никаких распоряжений не давали. Да и сомнительно это все.

— Не подписала?

— Конечно, — с долей обиды отвечает Елена. — Да вот боюсь, что он не успокоится.

Это точно. Не успокоится.

— Держи оборону, а я придумаю что-нибудь.

Мы с Еленой попрощаемся. Я швыряю трубку на кровать и начинаю мерить шагами комнату. Только проблем на работе мне не хватало. Не хочется подставлять Елену. Ведь да, я успел передать ей такое право, потому что она единственный человек на фирме, которому я безоговорочно доверяю. Это по трудовой она секретарь, а по факту — личный помощник, знающий о фирме больше, чем все акционеры вместе взятые… А про то, что я передал Елене право подписи, знали не только мы с ней. Еще адвокат знал, Сергей Львович. Это он заверял передачу… Неужели? Отец не просто так обратился к Самаэлю и подозревал нашего семейного адвоката в нечестности? Столько лет он работает на нас. Как неприятно разочаровываться в людях.

Ноги продолжают шагать. От стены к стене, от окна к двери. Странно, но это помогает думать.

Решение приходит быстро. Я сначала его отгоняю, но при дальнейших размышлениях все равно к нему возвращаюсь. Твою мать! Мне оно и самому не нравится, но только такой выход я вижу. Лезу в интернет, прикидываю, сопоставляю, делаю пару звонков. Старательно пытаюсь продумать все до мелочей, ведь если что-то пойдет не так, я рискую потерять практически все. На это все уходит много времени.

На первый этаж спускаюсь за пятнадцать минут до ужина. Подхожу к окну, что выходит на конюшню. В памяти встают картинки из сна, действие которого происходило там… Страсть, слияние двух тел… Понимание того, что все это видела и Дана, неожиданно взбудораживает. Я бы даже сказал — заводит.

— Будет дождь. И гроза, — вдруг слышу голос Даны. Она спускается по лестнице и подходит ко мне. Замирает рядом, словно чего-то ждёт. А я смотрю в окно и думаю: какой дождь, какая гроза? На небе ни облачка, тихо так вокруг, спокойно.

— Я завтра уеду, — сообщаю я словно между делом. — На фирме проблемы, надо поставить на место одного наглого человека.

— Без этого никак? — я качаю головой. — А ты… ты успеешь приехать вовремя? У тебя только двенадцать часов…

— Должен, я все просчитал, билеты купил, людей предупредил. В шесть часов утра уеду, в пять часов вечера уже вернусь…