Глава 38

Руслан:

К усадьбе я подъезжаю, когда на улице темнеет. Паркую машину у ворот и, вытащив из багажника гремящие пакеты, иду с ними к дому. На полпути замираю, уставившись на архитектурный ансамбль, доставшийся нам в наследство. Сто с лишним лет стоит. И простоит ещё как минимум столько же. При должном уходе.

При должном уходе все может быть долговечным. И эта касается не только зданий, предметов, мебели. Ещё и чувства.

Я трепетно берег чувства брата. Я трепетно относился к его фантазиям. Я подарил Ромке мечту, тоже пытаясь сохранить трепет. Но я, твою мать, совсем не трепетно воспользовался чужой мечтой!

Я же прекрасно осознавал то, что делал. Я хотел эту женщину. Я хотел владеть ею. Я хотел, чтобы она тоже этого хотела.

А самое интересное — не могу ни в чем винить Дану. Каюсь, хочу, но не могу… А ещё я не могу сейчас зайти в дом, встретиться с ней. Потому что не знаю, не представляю, что делать дальше.

Черт! Как же мне сейчас хочется вернуться в сегодняшнее утро, уехать, несмотря на истерику Даны, и сесть в тот чертов самолет! Разбиться нахрен! Чтобы не было всех этих терзаний и дум.

Прекратив смотреть на дом, я оглядываюсь по сторонам. Рядом есть беседка, просто две скамейки, между ними столик и навес с резными столбами. Все это выкрашено в голубой цвет, а резьба — в белый. Бездумно делаю шаг, за ним другой и подхожу к беседке. Ставлю пакеты на стол и сажусь на скамью. Из кармана достаю телефон, кручу его в руках. Думаю — надо бы позвонить Роме. И тут же думаю — не стоит. Ромка тоже чувствительный, не такой, конечно, как Дана, но… Может что-то услышать по голосу, догадаться, понять… В общем, кладу телефон на стол, задевая рукой пакет. И тут же лезу в него, извлекая на сумрачный свет первую попавшуюся бутылку. Коньяк. То, что нужно.

Откупориваю с хлопком и делаю глоток прямо из горлышка. Напиток обжигает горло, с жаром скатывается вниз. Тепло, хорошо.

Второй глоток, уже не такой жаркий, лишь кончик языка пощипывает.

Третий, большой, слишком, даже закашливаюсь. Смотрю на фонари, стоящие вдоль дорожки от ворот — их тусклый свет слегка рассеивается. Коньяк ударил в голову, притупил органы чувств. Я ж почти ничего не ел сегодня, вспоминаю об этом, и желудок сжимается.

Но я пью дальше. И больше пьянею. Полбутылки уже нет, на улице становится ещё темнее. И вдруг слышу скрип тормозов у ворот, вижу свет фар, а потом человека, заходящего на территорию усадьбы. Присматриваюсь, по телосложению узнаю Василия. Он тоже меня замечает и подходит:

— Добрый вечер, Руслан Алексеевич.

— Привет, — киваю я.

— А вы… Чего здесь?

— Отдыхаю.

Василий садится напротив, кладет руки на стол и произносит:

— А у меня сын родился.

— Поздравляю, — вполне искренне произношу я.

— Маленький такой, крохотный совсем, — начинает Василий, — раньше срока родился, но относительно здоровый. И с Настей тоже все хорошо… Столько нервов за сегодня…

Смотрю на Василия, а потом пальцем пододвигаю к нему бутылку коньяка. Он с сомнением на нее смотрит, но все же берет, открывает и выпивает.

— Спасибо, — произносит он. — Ребенок на УЗИ прятался, думали, девочка будет. И вот — пацан.

Я едва заметно фыркаю. Потому что в этот момент думаю, что не хотел бы сына. В нашей семье с ними что-то не то — старшие сыновья остаются без жён, с детьми на руках, а младшие умирают. Я хотел бы дочку. Красивую, голубоглазую…

— И все благодаря Дане Александровне, — говорит Василий, сделав ещё один глоток. Я с непониманием спрашиваю:

— В смысле?

— Она… Она почувствовала что-то. Сказала, что ребенку плохо, надо срочно в больницу. Я и отвёз. Успели.

Я почти не удивлен. Чувствительность Даны — это что-то нереальное. Как и все, что связано с ней, такое же.

Да и вообще, все, что сейчас вокруг нас происходит так или иначе связано с Даной. Проклятье это или нет, но портреты есть, упоминание Даны в завещание отца есть. Та история, с любовным треугольникам в центре которого девушка, жена одного из братьев, тоже есть. Я уверен, все это было… А теперь повторяется?

— Мария Григорьевна считает, что у жены вашего брата есть сверхъестественные способности, — заявляет Василий. — Она… Странная немного. Но добрая. И красивая.

— Красивая, — со вздохом киваю я. Беру бутылку, выпиваю. Потом возвращаю коньяк Василию.

Уже через полчаса Василий становится для меня Васей, а у меня для него пропадает отчество. Мы почти как старые друзья беседуем о детях, о планах, о футболе, о погоде — да обо всем. Начинаем вторую бутылку, на этот раз виски. Беседа продолжается, но уже такая, бессмысленная, хмельная. Я пьяный, Вася ещё пьяней. Но нам так хорошо…

Ровно до того момента, пока женская изящная фигура не появляется у беседки.

— Уже поздно, — звенящим голоском произносит жена брата. Да, все, черт тебя дери, она его жена! Ей остаться и должна. Хотя бы пока сама не вспомнит, кто она, откуда и какого хрена ее сюда занесло?

А может, рассказать правду? Так и сказать — не Троцкая ты. Может, если озвучу это, всем станет легче?

Всем. Кроме Ромы.

Нет уж. Даже у пьяного меня это с языка не сорвётся.

— И что, что поздно? — спрашиваю я, при этом думая: интересно, а она жалеет о том, что с нами было? Помню, как она негодовала, что у меня связь с замужней… Да с какого меня это беспокоит-то? Подумаешь, секс. Подумаешь, такой, что искры летали. Подумаешь… Нет, забыть надо о том, что было. Не было ничего! Не было…

Тогда почему, стоит мне на нее посмотреть, все внутри, твою мать, сжимается? По телу разряды бегут, по силе не уступающие утренней грозе. С места подняться хочется, взять Дану на руки и отнести туда, где мы одни будем. А там накинуться на женское тело голодным волком, одежду — в клочья! И входить в упругое нутро, удовлетворяя ее и себя, да так, чтобы самому сознание потерять!

Твою ж мать, о чем я думаю?

— Надо идти спать, — спокойно произносит Дана.

— А мы не хотим, — качаю я головой, Василий, соглашаясь, кивает. — У нас повод есть. Вот у Васи сын родился, а у меня… А у меня сегодня второй день рождения.

Икнув, Вася спрашивает:

— Это как?

— Это так. Дана меня сегодня спасла.

— Да? — Василий зачем-то поднимается с места, но, пошатнувшись, садится обратно. — А я думал, наоборот…

— В смысле? — вот тут икнул я.

— Ну, я видел, как вы ее на руках несли из конюшни.

— Из конюшни? — я хмурюсь, испытывая в эту секунду сожаление и даже злость. Кошусь на Дану, она гладит свое плечо, жест завораживающим кажется. Черт… — А, мы там от дождя прятались, грелись… Дане Александровне нехорошо стало, вот дождь закончился, и я ее домой отнес, — все произошедшее разом встаёт перед глазами: солома на полу, на ней накидка, на накидке Дана. Обнаженная, притягательная… Я трясу головой, прогоняя все это, как наваждение, и говорю: — А меня она спасла раньше, Вась. На самолёт не пустила, который разбился…

— Так это ваш рейс сегодня разбился? — повышая голос, спросил он.

— Представляешь, — кивнул я.

— Чудеса, — заулыбался Вася.

— Во! Давай за них выпьем?

Вася кивает, я делаю глоток и протягиваю ему виски. Дана поочередно смотрит на нас с Василием и тяжко вздыхает.

— Тебе плохо завтра будет, — говорит она. — Да даже сейчас начнется.

А меня это злит. Злит, что она знает, что она все чувствует! Я и сам знаю. Сам. Поэтому нечего мне это говорить!

А может… А может, напомнить ей каким я могу быть? Включить циника? Или запрограммировать себя на ненависть? Я ведь относился к ней так, принимая за неприязнь… ревность. О да, я ревновал! Жену брата к брату. Женщину, которую сам ему и нашел.

— Иди спать, — произношу я, стараясь быть равнодушным. И Дана меня неожиданно слушается, разворачивается и уходит.

Но вдвоем мы с Василием остаёмся не долго. Вскоре к нам приближается ещё одна женская фигура, на этот раз управляющая. Вася, разглядев свою тещу, печально вздыхает, видимо, не ожидая от ее появления ничего хорошего.

Но Мария Григорьевна удивляет. Она внимательно смотрит на стол, а потом спокойно предлагает:

— Может, я вам кухню открою? Там посидите, заодно поедите что-нибудь.

Мы одновременно киваем. Потому что есть действительно хочется. Поднимаемся, я беру пакеты, и мы неспешно идем за управляющей в дом. И если я передвигаюсь более-менее нормально, то Василия изрядно штормит.

Нам действительно открывают кухню, даже накрывают небольшой стол: раскладывают по тарелкам куски запеченного мяса, овощи, сыр и хлеб нарезкой. Потом Мария Григорьевна достает бокалы и молча уходит. Василий провожает ее удивлённым взглядом и разливает виски по рюмкам. Причем мимо он проливает больше, чем наливает.

Хватает Василия на две рюмки. Потом все, его язык еле ворочается, глаза становятся почти стеклянными. Но отдать ему должное — Вася, хоть и с трудом, но поднимается из-за стола, невнятно извиняется и сообщает, что ему хватит и он идёт спать. Я не спорю с ним, лишь провожаю до двери, при этом подметив, что у гостевого домика его ждёт теща. Из рук в руки почти передаю.

Возвращаюсь на кухню. Хоть и понимаю, что мне тоже хватит, но продолжаю пить. Зачем? И сам не знаю. Сижу, пью, уставившись в стол. Зато мыслей никаких нет. Пустота. Да такая, что я в нее вскоре полностью проваливаюсь. Отключаюсь.

Будит меня прикосновение. Вроде бы аккуратное, даже ласкающее. Но при этом бьющее разрядом тока. Поднимаю голову, одновременно с этим понимая, что я уснул лицом на сложенных на столе руках. Сидя, твою мать! Не припомню, чтобы такое было. Разве что в студенческие годы.

— Руслан… — зовёт меня женский голос. Конечно же, Дана. Смотрю на нее. Такую красивую, словно светящуюся всю изнутри. Глаза — океан, бушующие волны, игра водной глади на солнце. Мне кажется, что я даже плеск слышу. Нет, не смотреть! Какого черта? — Ты как?

— Могло быть и получше, — отвечаю я, потирая ладонью лицо. Голова тяжёлая, в висках стучит, смотрю на стол, ища глазами спасительную жидкость. Нет, не виски, а простую воду. Пить ужасно хочется.

Дана, как будто прочитав мои мысли, идёт к холодильнику и достает бутылку воды, возвращается и протягивает ее мне. Я открываю и жадно осушаю почти половину.

— Я хочу поговорить, — произносит вдруг Дана, присаживаясь напротив.

— Сейчас? — хмурюсь я и смотрю в окно — уже светает.

— Да, не хочу тебя мучить, но и сама мучиться не хочу, — она кладет ладонь на мою руку, я рефлекторно весь напрягаюсь, но вдруг постепенно начинаю чувствовать себя лучше, как будто таблетку от похмелья принял и она начинает действовать, а потом Дана продолжает: — Если надо, я обо всем забуду. Но хочу, чтобы ты знал — я ни о чем не жалею. И мне кажется, так должно было случиться…

— Почему?

— Не знаю. Чувствую, — она вздыхает и осторожно спрашивает: — А что чувствуешь ты?