Глава 42

Руслан:

Неожиданные гостьи устраиваются в нашей беседке. Причем не рядом, а друг напротив друга. Дана подсаживается к пожилой женщине. Как она ее там назвала — Раиса Ивановна? А Рома, прихватив чайник, спешит в дом, чтобы заварить ещё чая и принести две чашки гостям.

Я сижу и, пока брат отсутствует, неотрывно смотрю на Дану. При Ромке вообще не могу глаз на нее поднять. Кажется все время — выдам себя. Брат поймет, догадается, что между нами произошло. А меня так и тянет на нее смотреть, словно без этого уже не могу. Без ее улыбки, томных небесно-голубых глаз и милого румянца на щечках… Вот поэтому сейчас я максимально восполняю невозможность любоваться этой девушкой открыто сполна. Дана грустная, но все равно красивая. Она тоже смотрит на меня, так пристально и так нежно. Какая же она… Моя, но чужая… Бред какой-то! Отвожу глаза в сторону и вдруг замечаю, что на Дану не менее внимательно смотрит ещё одна пара глаз. Внучка Раисы Ивановны, хмурясь, как будто что-то вспоминая, водит взглядом по лицу Даны.

— Красиво у вас тут, — громко подмечает Раиса Ивановна, кивая на фасад дома. — Сколько этому особняку?

— Больше ста лет, — отвечает Дана.

— Надо же, а как хорошо сохранился, — цокая языком, восхищается женщина. — Вы надолго здесь?

Дана молчит, и тогда ответ держу я:

— Нет, ещё дней пятнадцать поживем и вернёмся домой.

— То есть вы в отпуске тут?

— Можно сказать и так, — киваю я. Виснет пауза, недолгая, после Раиса Ивановна интересуется:

— Руслан, а чем вы занимаетесь? У вас бизнес?

— Да, семейный. Ткацкая мануфактура, доставшаяся нам от предка, который этот дом и построил, — отвечаю я и переключаюсь: — А вы чем занимаетесь?

— Да я на пенсии уже, — усмехается Раиса Ивановна, — а вот Катюша у нас работает в музее.

— В каком? — почему-то напрягаюсь я и смотрю на Катю.

— В местном, краеведческом, — отвечает девушка с улыбкой. — Так что здесь я, можно сказать, по работе.

Напрягаюсь ещё больше. Совпадение?

— А вы знакомы с Друзьяком Даниилом Викторовичем? — спрашиваю я.

— Конечно. По сути, он мой непосредственный начальник… — здесь Катя опять смотрит на Дану и говорит: — Точно! А я всю голову сломала, где я вас раньше видела…

— Так в больнице же видела, когда за мной приезжала, — перебивает внучку Раиса Ивановна.

— Нет, бабуль, тогда я внимания ни на кого не обратила, — Катя облегчённо выдыхает. — А сейчас ступор… Вижу же, что лицо знакомое, а где его видела, вспомнить никак не могла.

— И где вы меня видели? — спрашивает Дана.

— Так у Даниила Викторовича в гостиной.

Мы с Даной переглядываемся, и затем она интересуется:

— И когда я там была?

— Вы и сейчас там, — с улыбкой отвечает Катя. — В смысле ваш портрет.

— Портрет? — хмурюсь я.

Твою ж!

— Да, я как-то заезжала к Даниилу Викторовичу домой, привозила бумаги из архива. Даниил Викторович меня чаем угостил. Мы в гостиной сидели, а там портрет на стене, — отвечает Катя и обращается к Дане: — Вы на нем крупным планом, под старину, такая трогательно-красивая.

— А откуда у Даниила Викторовича портрет Даны? — продолжаю я хмурится. Но Катя лишь пожимает плечами в ответ. — Странно все это. Мне тут недавно сказали, что Даниил Викторович хотел встретиться с нашим отцом, не успел, отец умер весной. Потом он приезжал в усадьбу пару раз, но нас здесь ещё не было. Полагаю, ваш начальник чего-то от нас хотел.

— А ведь точно, — кивает Катя. — Он говорил мне, что нашел в архиве что-то, касающееся семьи Троцких, хотел поделиться информацией, прежде чем обнародовать. Вроде как с вашим отцом он был знаком лично уже много лет.

— И вот теперь мне очень хочется встретиться с ним, — фыркая, заявляю я. — Я пытался до него дозвониться. Недоступен. Потом я позвонил в музей, где мне сказали, что он в отпуске. То ли на Камчатке, то ли в Карелии…

— В Карелии он, в заповеднике, — подтверждает Катя. — Послезавтра уже возвращается. Я, кстати, в числе тех, кто поедет его встречать, так что могу передать, что вы здесь.

— Да, спасибо, это было бы очень любезно с вашей стороны, — только я это произношу, как к нам возвращается Ромка. В одной руке он держит чайник, в другой — чашки. Брат садится за стол с краю, рядом с Даной, и мы почему-то больше не возвращаемся к теме с портретом и краеведом.

Начинается стандартная беседа "ни о чем". Я не участвую, я погружен в свои мысли.

Опять портрет! Интересно, откуда он всё-таки у историка? Если они с отцом давно знакомы, то, может, папа и подарил ему портрет? Но вот зачем? И почему, твою мать, я не в курсе всего этого! Почему отец не рассказал мне об остальных портретах, что находились все это время здесь, в усадьбе? Что за тайна такая?

Кстати, Катя сказала, что Друзьяк нашел что-то о нашей семье в архиве… Меня прям ломает всего от любопытства. С историком обязательно надо встретиться.

Через какое-то время, поняв, что мы лишние при этом женском трепе, я и Рома, вежливо попрощались, оставив дам одних.

Заходим в дом, по первому этажу которого гуляют несколько человек из экскурсионной группы. За ними пристально наблюдает Мария Григорьевна, которая застыла истуканом возле камина. Нас с братом она одарила улыбкой, мол, все нормально.

Мы направляемся к лестнице, поднимаемся на второй этаж. Ромка подходит к своей двери, хватается за ручку и вдруг резко оборачивается:

— Зайдешь? Хочу тебе кое-что показать…

Я киваю и подхожу к брату. Он распахивает свою дверь, заходит первым, я за ним. Сразу замечаю мольберт посередине комнаты. Так вот чем он занимался вчера и сегодня и, видимо, поэтому никого не пускал к себе.

Рома подходит к мольберту и жестом подзывает меня. Делаю несколько шагов и уже стою напротив картины. Первое, что вижу — картина ещё не полностью написана, и только потом обращаю внимание, что на ней. Пара, мужчина и женщина, они обнимаются, целуются. Небо над ними серое, даже молнию, рассекающую небосвод, брат уже запечатлел. Не хватает лишь дождя…

У меня мороз бежит по коже. Нет, лиц на картине не видно, кто изображён, не понять. Видно лишь, что женщина темноволосая, а у мужчины волосы значительно светлей… Но я, черт тебя дери, узнаю в них нас с Даной! Мы точно так же стояли и целовались под дождем!

Первая мысль: кто-то нас видел и сдал брату. Но зачем? Кто? И зачем Роме это рисовать?

— Красиво, — кашлянув, произношу я, а затем интересуюсь: — А кто это?

— Влюбленные, — с наиглупейшей улыбкой отвечает Рома.

— Какие-то конкретные?

Ромка смотрит на меня с непониманием:

— Нет. Просто влюбленные. Набросок я ещё в больнице сделал…

А я стою, какой-то потерянный и даже испуганный немного. Если никто Ромке ничего не сказал, то эта картина из воображения брата? Очередное гиперчувствительное сумасшествие?

Покидаю комнату молча и иду к себе. Там выхожу на балкон и ищу глазами беседку, в которой мы сидели. Дана все ещё там, сидит, беседуя со своими гостьями. В какой-то момент она поправляет прядь волос, которую вырывает ветер из прически и смотрит на дом. Поймав меня взглядом, она улыбается. Я улыбаюсь в ответ. И понимаю, как же я скучаю по тем дням, что мы провели с Даной в усадьбе вдвоем.

Первая группа экскурсии вскоре уезжает. Почти сразу приезжает вторая. Я сижу в своей комнате, выходить совершенно не хочется. Дом как будто стал чужим, абсолютно потерял атмосферу уюта. Зря я, видно, дал добро на эти экскурсии. Но идти на попятную поздно — люди деньги заплатили уже. Так что пусть смотрят.

Комнату я покидаю к ужину, как раз последняя группа покинула усадьбу, и мы можем спокойно провести этот вечер. Это я, конечно, загнул — спокойно… Как же. Когда рядом и Дана, и Рома я просто не могу быть спокойным. Постоянное напряжение, да такое, что челюсть сводит.

После ужина все работники дома отдыха уходят к себе в отдельный домик, а я привычно устраиваюсь в кресле у зажженного камина, налив себе немного виски. Дана, немного посомневавшись, садится напротив, а вот Рома сразу направляется к лестнице.

— Ты куда? — спрашиваю я у брата, он оборачивается. — Посиди с нами.

— Мне надо закончить.

— Закончить что? — интересуется у него Дана.

— Потом покажу, — бросает Ромка через плечо и поднимается по ступеням.

А я выдыхаю. Как-то легче дышать становится, что ли. Но потом я перевожу взгляд на Дану и снова чувствую, как дыхание затрудняется.

Она молчит. Пристально смотрит на меня своими небесными глазами. Вижу в них отблески огня, играющего в камине. Красиво, завораживает. Ругаю себя, но все равно опускаю взгляд ниже. Смотрю на ее губы. Очерченные, розовые. Тут же вспоминаю, какие они нежные, сладкие на вкус. Как они целуют и как позволяют себя целовать… Хочется встать, подойти и впиться в губы Даны жадным поцелуем. И целовать, истязая, до изнеможения.

Резко закрываю глаза, делаю маленький глоток виски, пытаясь унять постыдное желание. Но вдруг слышу, как Дана встаёт с места… Открываю глаза, а она уже сидит на подлокотнике моего кресла, нависая надо мной. Мимолётно, секунда — она наклоняется ко мне и начинает целовать. С такой страстью, упоительно. Поцелуй пьянит сильнее виски. Просто крышу сносит. Отвечаю с желанием, вторгаясь языком. Не хочу останавливаться, хочу продолжить. Хочу…

Я прерываю поцелуй, убираю руки Даны от моих плеч, перехватывая их за запястья, и, озираясь, спрашиваю полушепотом:

— Ты что делаешь?

— Прости, — шепчет Дана в ответ, — не удержалась…

Отпускаю руки Даны и встаю с кресла. Тревожно меряю холл шагами, косясь на лестницу.

— А если бы… — начинаю я, но не договариваю, видя, как Дана качает головой. Потом она вздыхает и произносит то, о чем я сейчас думаю:

— Это труднее, чем я думала… Надо что-то придумать. Искать выход, решение.

И она права. Твою ж!

Да вот только безопасного выхода у нас нет. Кому-то все равно будет плохо.