Глава 46

Руслан:

Сижу, слушаю и хмурюсь. Это, конечно, здорово, что историк оказался другом дяди… Дяди, которого ни я, ни Ромка не знали, но у которого с моим братом так, черт тебя дери, много общего.

Но вот это заявление Друзьяка, что Андрей, брат отца, сказал историку, что Дана вернётся, выбивает почву из-под ног.

Мария Григорьевна приносит чай, удаляется под моим пристальным взглядом, я слышу, как закрывается дверь на кухне, и спрашиваю:

— Когда вам Андрей так сказал?

— Давно, точно не припомню, — задумчиво отвечает Друзьяк, а потом, щёлкая пальцем, добавляет: — Но пять лет назад я слышал похожую фразу от вашего отца.

— Можно подробней?

Даниил Викторович кивает и начинает:

— Пять лет назад ваш отец приехал к нам в музей. Наша встреча вроде выглядела случайной, но потом я понял: Алексей приехал специально, чтобы поговорить со мной, — историк кашляет в ладонь и продолжает: — Он спросил у меня, помню ли я ту девушку, на которой был помешан его брат. Ту, которую Андрей считал своей женой и которую никто никогда не видел, несмотря на довольно правдоподобные истории о ней брата, — Друзьяк косится на Рому. — Я ответил вашему отцу, что, конечно, помню вымышленную суженную своего друга, которую он называл Даной.

Девушка, носившая такое же имя, сильно хмурится, а затем смотрит на историка с непониманием.

— После я проводил вашего отца в свой кабинет, в котором на стене висел и до сих пор висит портрет. Увидев картину, Алексей вдруг произнес: «Все опять повторяется…»

— Что повторяется? — спрашиваю я, чувствуя, что вот-вот приоткроется завеса тайны. Как же хочется наконец ее раскрыть.

Даниил Викторович делает глоток чая, мы все тоже тянется к своим чашкам.

— Вашего отца, видимо, сильно это тогда тяготило, а поделиться было не с кем. И он решил сделать это со мной. Оказывается, прекрасный и нежный образ некой Даны являлся не одному поколению Троцких. Алексей помнил, как по ней сходил с ума не только его брат, но и его дядя, Иван. Он запирался в своей комнате, в этом доме, и как сумасшедший рисовал картины — на всех темноволосая девушка с голубыми глазами, черта лица абсолютно ваши, — тут историк обращается к испуганной Дане, ее и без того светлый тон лица становится ещё белей. — И Иван тоже считал ее своей женой. Ваш отец был тогда маленьким, но очень хорошо запомнил такой момент, как он подошёл к приоткрытой комнате дяди и увидел, как тот стоит у холста и остервенело водит кистью, при этом взгляд у него был безумным. В то время ваша бабка ждала второго ребенка, и едва он родился, забрав при этом жизнь своей матери, погибает и ваш дядя. Тоже несчастный случай, Алексей не помнил уже, какой именно. Илья, ваш дед, долго горевал, отказывался верить, а спустя полгода на втором этаже усадьбы появилась запертая комната. Уже будучи подростком, ваш отец смог в нее зайти, выкрав у отца ключ. Алексей рассказал мне, как обомлел, увидев столько картин с изображением одной и той же женщины. Его застукал отец, отругал и велел помалкивать, никому об этом не говорить. Алексей пообещал и сделал. Даже постарался забыть об увиденном. Однако через несколько лет образ девушки вернулся, теперь на картинах его брата. Илья тоже его увидел и начал ругать старшего сына, считая, что это он рассказал про увиденную девушку на картинах брату. Алексей клялся и божился, что не делал этого. Дед, пусть и не сразу, но поверил. Потому что Андрей начал слово в слово повторять историю любви, которую Илья слышал от своего брата… А ее ни Алексей, ни Андрей слышать не могли. Тогда ваш дед вновь привел старшего сына в запертую комнату и рассказал, как много лет назад, после смерти жены и брата, он попытался избавиться от картин, но не смог. Что-то мешало. Он очаровывался изображённой девушкой, при этом ненавидя ее. "Это наше проклятье, никак иначе", — произнес он, после чего поведал сыну, что эта некая Дана незримо живёт в этой усадьбе уже очень давно. Ведь и его дядя, Павел, тоже сходил по ней с ума, и история любви одинаковая у всех: у Павла, у Ивана и у Андрея.

"И, по всей видимости, у Ромы тоже", — чуть не произнес я вслух.

— Когда вашего отца постигла та же участь — смерть брата и супруги — он понял своего отца, тоже приходил в комнату с картинами, держа в руках спички и свечки, но не смог избавиться, не смог сжечь… Но зато решился на практически отчаянный шаг — уехать из усадьбы Троцких в надежде, что этих картин не увидит ни один из его сыновей.

Я слушаю все это, а по спине холод бежит — то вниз, то вверх. Смотрю на Дану и понимаю, что и она испытывает нечто подобное. А вот Ромка какой-то отрешенный сидит, вжавшись в спинку дивана, и брат как будто не здесь сейчас.

— Но как я понял, то, что ваш дед назвал вашим проклятьем, вернулось. И даже материализовалось на этот раз… — Даниил смотрит в упор на Дану, но нет в его взгляде чего-то нехорошего, скорее, любование и даже восхищение. — Алексей тогда, пять лет назад, предположил в конце нашего разговора: девушку, на которой помешалось ни одно поколение Троцких, нужно найти. И она нашлась, — при этом слове историк улыбается.

— Как-то все это дико и странно, — делюсь я своим впечатлением. — Вы верите в проклятье? Не именно в это, якобы наше, а в целом, как в определение?

— История — наука, которой я посвятил всю свою жизнь, самая неточная. И она даёт миру не только правду с фактами, но и легенды с мифами. А что есть первое, что есть второе — каждый решает сам. Поверьте, я столько, казалось бы, нереальных исторических фактов знаю. Порой голова идёт кругом. Я поверил вашему отцу. То, что я вижу перед собой Дану, лишнее тому доказательство…

— Но если это проклятье, значит, его кто-то наслал? С чего оно началось? — нервно спрашиваю я, а историк выдерживает небольшую паузу, во время которой делает глоток чая, а затем, отставляя чашку на столик, загадочно произносит:

— А я, кажется, знаю, с чего все началось.

Я слегка приподнимаюсь с дивана и пристально смотрю на Даниила Викторовича, но не успеваю произнести и слова, как он продолжает:

— Весной в нашем музее начали плановый ремонт. Здание тоже было когда-то усадьбой, но постарше вашей на полвека. Его построил купец, родившийся в этих местах и уехавший в Петербург, где он разбогател, а чтобы продемонстрировать свое богатство всем бывшим соседям, построил самый большой дом в округе. Купца всегда здешние недолюбливали — в детстве за ябедничество и наглость, в юности за хитрость и дерзость, в зрелом возрасте за чванство и гордыню. Так что в своей усадьбе купец прожил недолго — его убили, усадьбу обворовали. Дом потом долго ходил по богатым рукам, но никому в нем счастья не было. Долгое время усадьба стояла ничейной, пока однажды ее не купил меценат из Петербурга и не решил открыть в ней доллгауз — дом для умалишённых.

Стоит признать, Друзьяк рассказывал очень интересно: интонация, голосовые паузы и акценты. Перебивать Даниила Викторовича совершенно не хотелось. Я, да и все присутствующие терпеливо ждали, когда закончится это отступление. И вот историк переходит к главному:

— Ну так вот, вернёмся теперь к ремонту. В одном из помещений, где в те далёкие времена располагались палаты больных, рабочие обнаружили нишу, а в ней — книги и тетради, датированные началом прошлого века. Находка шикарная, уникальная, раритетная, естественно, я лично занялся изучением всего найденного. В общем, одной из тетрадей оказался дневник, который вел Троцкий Никифор Федорович. 1439f7c

Как только историк произнес имя нашего дальнего родственника, Ромка передергивается и меняется в лице. Брат буквально буравит Даниила Викторовича взглядом. Таким холодным и неприятным. Дана кладет руку брату на колено, он переводит взгляд и резко улыбается. Признаюсь, выглядит это немного жутковато.

— Вы читали дневник? — спрашиваю я.

— Да, читал, — кивает Друзьяк. — Понимаете, уже много лет я пищу книгу о вашей семье. У вас безумно интересная история. Ваш отец дал мне добро, но попросил изменить хотя бы фамилию. Но после того, что я прочитал в дневнике, я хотел встретиться с Алексеем, чтобы поделиться с ним найденной информацией и попросить ещё одного разрешения — обнародовать ее.

— Дневник у вас с собой? — интересуюсь я с надеждой, хотя стараюсь это скрыть.

— Нет. Он хранится в секретном архиве, и я не имею права его выносить. Дневник приравняли к исторической ценности.

— Так вы с нами поделитесь его содержанием, я надеюсь? — аккуратно звучит мой вопрос.

— За этим и пришел, — отвечает историк, вновь поправляет свои очки. Смотрит на нас всех по очереди и начинает рассказывать:

— Итак, повествование в дневнике Никифор начинает вести уже во взрослом возрасте, по моим подсчётам, ему тогда было лет двадцать. Сначала идёт отступление: молодой человек рассказывает о своем детстве, делится проблемами, связанными со своей падучей болезнью… Вы же знаете, что так раньше называли эпилепсию? — мы с Даной одновременно киваем. — Из-за нее Никифора боялись, ведь в те времена считалось, что это не болезнь, что во всем виноваты бесы, поселившиеся в душе, а приступ — их попытка выйти наружу… Ещё Никифор уделяет много внимания родителям, например, про своего отца, Федора Троцкого, он пишет примерно следующее: па был нелюдимым, замкнутым и все время сердитым. Другое дело ма — женщина нежная и добрая. Никифор удивлялся, как его родители вообще сошлись. На самом деле он просто не хотел замечать очевидного… У Софьи был недуг, с рождения, одна нога была заметно короче другой, женщина хромала. Из-за этого ее никто не хотел брать в жены, несмотря на ее дворянский титул и хорошее приданое. Только Федор изъявил желание и, как мне кажется, не без меркантильных целей. Да, исторически подтверждено, что ваш предок смог сам сколотить довольно неплохое состояние. Но ему этого было мало, нужен был титул. Звучная фамилия и "породистые" дети. Никита и Никифор получили достойное образование, старшего сына отец вовлекал в свое дело, собирался передать мануфактуру ему. Младший сын Федору был не интересен, и он был уверен: на этого дворянского дитя рассчитывать не стоит. А та мазня, что он рисует, никому не нужные картинки. Да, представьте себе, Никифор был художником, при жизни не признанным, зато после смерти… Его иконы украшают не один храм в Ленобласти, — историк кашляет, а затем возвращается к основному: — Меж братьями были очень теплые и дружеские отношения — тут спасибо стоит сказать их маме, Софье. Она учила сыновей любить и поддерживать друг друга. Слабого надо защищать — девиз благородных. А к таким Никита хотел быть причисленным, — историк смотрит на меня в упор, а я ловлю себя на мысли, что полностью согласен с Никитой…