Глава 48

Руслан:

Мария Григорьевна открывает дверь Дане, и та выходит на улицу. А мы остаёмся вчетвером. Минуту сидим молча, а затем я поднимаюсь и подхожу к брату. Он смотрит на меня, не с ненавистью, но со злобой. Конечно, понимаю, о чем он сейчас думает, какие мысли гоняет в своей голове. После такого рассказа, после стольких совпадений и я бы подумал так же.

Черт! Черт! Черт! Вот за что все это нам?

— Вы не против, если я напишу и издам книгу о вашей семье? — нарушает тишину историк. — Разумеется, обещание, данное вашему отцу, я исполню — не будет настоящих имён и названий. Только ваша история.

Кошусь на брата, он отводит взгляд с показным равнодушием равнодушием.

— Я не против, — не думая, отвечаю я. Потому что мне все равно, вот честно. Меня сейчас беспокоит другое.

Эта Дана, жена Никифора… Была ли она на самом деле или это все воображение нашего дальнего предка? А если была, то куда исчезла? Мог ли, например, Федор заставить всех слуг и старшего сына сделать вид, что ее не было? Но зачем? Если между Никитой и женой его брата вспыхнула страсть, он же тоже просто так не мог вычеркнуть ее из своей жизни?

Или мог?

Вот я бы смог?

Историк рассказал многое, но полной картинки пока нет. Остались вопросы и, пожалуй, самые важные и главные: кто была та Дана?

И кто та Дана, что есть сейчас?

— Я могу прислать вам черновик на одобрение… — начинает Даниил Викторович и продолжает что-то говорить о стиле, о времени повествования, о том, что он хочет написать, как преподать. Катя тоже начинает что-то предлагать. Но я их не слушаю. Все мои мысли заняты Даной и братом. Вот так, все действительно повторяется. И отец знал, что так будет. Для того он и поставил такое условие: прожить в этой усадьбе месяц. Мы с ней должны были сблизиться… Но для чего? Что мы должны делать дальше? Позволить Роме совершить страшную попытку? Чушь, бред… Да не прощу я себя за это. И Дану не прощу… А что тогда? Что, твою мать?

— Руслан Алексеевич, а та комната с портретами, о которой говорил ваш отец… — робко интересуется Друзьяк.

— Желаете взглянуть?

— Если можно, — кивает Даниил Викторович. Я резко поднимаюсь, историк тоже.

— Я подожду вас здесь, — говорит Катя. А мы с историком направляемся к лестнице. Уже находясь на втором этаже, смотрю на Рому. Он продолжает сидеть на месте, опустив голову.

Ключ от этой проклятой двери я всегда ношу с собой. Вставляю его в личину, поворачиваю, толкаю дверь. Иду быстро к самой дальней двери и захожу первым. За мной заходит Друзьяк. Медленно, с блеском в глазах, движется по периметру, пытаясь разглядеть каждую картину.

— Невероятно, — произносит он.

— Не могу не согласиться, — фыркаю я и подхожу к окну, штора так и осталась лежать на полу после приступа Ромы. Смотреть на картины не хочется, тоска нападает, за всех, кто эти портреты писал. Поэтому рассматриваю территорию за окном и вдруг вижу Дану, она сидит в беседке.

— Скажите, а как ваш брат встретил Дану? — вдруг слышу я вопрос историка.

— А никак. Это я, — на выдохе признаюсь я. — Я просто дал брату то, что он хотел.

— Подождите… я не понимаю…

— Не жена она ему, — бросаю я и оборачиваюсь к историку. — Рома, как и все младшие братья в нашей семье, сходил с ума по образу Даны: писал портреты, рассказывал почти такую же историю, что вы прочитали в дневнике Никифора. Началось это пять лет назад, полагаю, именно из-за этого наш отец к вам тогда и приехал… Отец умер, а я дал ему обещание, что буду заботиться о брате. Однажды я увидел сюжет по телевизору про девушку, потерявшую память. Ей и оказалась Дана. Я приехал за ней, забрал, привез незнакомого человека в дом. Думал, что поступаю правильно…

Произношу все это, и мне вроде легче становится. Теперь не я один знаю правду.

— Это ещё более странно, — качает головой Друзьяк. — И что, она правда потеряла память?

— Говорит, что ничего не помнит о прошлом, — отвечаю и вновь смотрю на Дану, она поворачивает голову в нашу сторону. И я даже отсюда вижу — плачет.

Друзьяк опять начинает ходить по комнате, замирает у стены с нашим древом. Подходит ближе и касается надписей рукой, словно желая прикоснуться к нашей истории.

— А почему вы решили вернуться в усадьбу? Да ещё втроём, — интересуется историк.

Я быстро рассказываю ему о завещании отца. Все, как было и как есть. Друзьяк все больше хмурится.

— Ваш отец, видимо, все продумал…

— Только вот чего он хотел?

— Исправить прошлое? — предполагает Друзьяк, вновь прикасаясь к надписям на стене. — Остановить проклятье? Ведь если это оно, то у него определенно есть ещё что-то, нам неизвестное. А вот вашему отцу — да. Вероятно, он узнал что-то…

— А как узнать нам? И, главное, как исправить?

— Не могу знать, — Даниил делает ко мне шаг, кладет руку мне на плечо и произносит: — К сожалению, поверьте мне, как историку, все мне известные способы избавления от проклятий, как правило, жертвенные.

Вскоре Даниил и Катя спешат нас покинуть. Провожать их отправляюсь я, но Дана, заметив нашу троицу, присоединяется. Идёт с Катей чуть в стороне, о чем-то оживлённо беседуя.

Возле ворот Друзьяк спрашивает:

— Сколько вы ещё здесь пробудете?

Я мысленно считаю дни и отвечаю:

— Тринадцать дней.

— Я заеду к вам через недельку?

— Конечно, — киваю я, после чего Друзьяк и Катя загружаются в его машину и уезжают.

Мы с Даной возвращаемся в усадьбу. Идём молча, не сговариваясь держим дистанцию. Мне хочется начать разговор, но каждая попытка не венчается успехом, слова застревают в горле.

Дана первой заходит в дом и, бросив:

— Хочу принять ванну, — идёт к лестнице. А я прохаживаюсь по холлу.

Рома так и сидит на диване. Задумчивый, поникший. Мария Григорьевна, которую я просил присмотреть за братом, крутится рядом, делая вид, что вытирает пыль. Я с благодарностью ей киваю и подхожу к брату.

Тишина такая, что жутко. Даже экскурсионных групп не слышно и на кухне подозрительно тихо. А как Мария Григорьевна умудряется двигаться бесшумно — вообще загадка. Она уходит, а я сажусь рядом с Ромой, вроде хочу что-то сказать, но останавливаюсь. Проходит минута, прежде чем тишину разрывает громкая фраза Ромы, звучащая на удивление безэмоционально:

— Я был слепым и глухим. А ты мне подыгрывал…

— Что? — не понимаю я.

— Никифор тоже сначала не замечал. Но это же очевидно, — говорит брат тихо. — Между вами с Даной что-то есть…

Все, меня накрывает чувство вины. Угнетающее, давящее, заставляющее себя ненавидеть.

— Не говори ерунды, — отвечаю я. Стараюсь говорить спокойно. И то, что правильно, но при этом не врать. Ромка думает о чем-то, а потом вдруг резко встаёт:

— Ладно, — он покачивается, словно собирается упасть. Но не падает, делает несколько шагов в сторону лестницы и поднимается на второй этаж. Я, немного подождав, тоже собираюсь подняться наверх. Но вместо этого иду на кухню, нахожу там бутылку коньяка, купленного мной. Откупориваю, наливаю себе совсем чуть-чуть. Выпиваю. Крепкий напиток скользит по горлу, обжигает. Достигает желудка, которыей реагирует на алкоголь лёгким жжением. Делаю ещё один глоток и, убрав бутылку, направляюсь к себе в комнату.

Минут десять меряю шагами помещение, слышу, как в ванной течет вода. Там Дана, она собиралась… А если не она? Выбегаю из комнаты, распахиваю дверь ванной.

Дана смотрит на меня испуганными глазами и небрежно прикрывает рукой грудь. Горошина соска одной груди упруго торчит, девушка не все смогла от меня прикрыть. Твою мать! Какого черта мой организм начинает так бурно реагировать на увиденное? Открываю взгляд от женской груди и осматриваюсь — Дана лежит в ванне, наполняемой водой и пеной.

— Извини, — бросаю я и захлопываю дверь. В коридоре матюгаюсь вслух и подхожу к комнате брата. Стучусь. Он открывает не сразу, даже не открывает, а чуть приоткрывает дверь. В руках кисть, на лице брата мазки белой краски.

— Что ты хотел? — спрашивает он.

— Ты занят?

— Да, — отвечает Рома, одновременно закрывая дверь перед моим носом.

К обеду Рома и Дана не выходят. Я прошу Марию Григорьевну проверить, как они там, и заодно отнести им поесть. Дана от еды отказывается, говорит, что плохо себя чувствует, а брат вот забирает еду, но выходить не собирается. Все ещё занят. Опять что-то малюет…

За ужином мы собираемся втроём. Дана действительно выглядит немного нездоровой, Ромка, честно говоря, не лучше. Но все едят в тишине, и в ней же мы и расходимся по комнатам.

Так продолжается ещё два дня. Я продолжаю просить управляющую присматривать за Ромой, который продолжает писать свою, видимо, очередную провокационную картину. Дана иногда выходит на улицу, гуляет в саду. Но стоит мне направиться к ней — тут же сбегает. Ее я понять могу, но вот себя не понимаю, ведь чем чаще я замечаю, что девушка меня избегает, тем мне сильней хочется к ней подойти. Для чего? Да меня к ней тянет, безумно, сопротивляться сил нет. Две ночи, поднимаясь к себе, я собирался к ней зайти, но стоило посмотреть на комнату брата — тотчас останавливался.

А сегодня, увидев ее в саду, в беседке, за чтением книги, я вспоминаю наш сон. Теперь я точно знаю, кто были его герои: Дана, Никифор и Никита. Последний передал жене брата записку, спрятанную в книге… Там такая любовь была, такие чувства, я опять поверить не могу, как Никита смог обо всем забыть? Да ещё жениться потом на другой, завести детей…

А может, это и есть ответ? Не стоило ему забывать, потому его детей и настигло проклятье?

Решительно иду к Дане, потому что хочу поделиться мыслями, перед этим я убедился на всякий случай, что Рома все еще сидит взаперти в своей комнате.

Я все ближе и ближе к ней, к той, которую… Да, черт вас всех дери, люблю! Дана погружена в чтение, но вскоре то ли слышит шаги на каменной кладке, то ли просто чувствует мое приближение, открывает взгляд от книги и смотрит на меня. Глаза цвета неба, ясного и чистого, летнего и теплого. Они смотрят с любовью, обжигающей и жгучей. Секунда, две, три… Дана вдруг резко поднимается с деревянной скамьи, на которой она сидела, забравшись с ногами, и делает попытку уйти. Так быстро, что не успевает надеть обувь.

— Дана! — кричу я и срываюсь в бег, потому что она начинает убегать. Спешит в сад, надеется затеряться между деревьев? Но я вижу светлое пятно ее бирюзового платья и несусь как сумасшедший.

Я догоняю ее. Хватаю за руку, Дана одергивает ее, не смотрит на меня. Я резко разворачиваю девушку к себе, она спотыкается и буквально падает в мои объятия. Ей приходится поднять глаза, посмотреть в мои… Какая же она красивая. Думаю сейчас: «Как же я понимаю всех тех Троцких! Которые были помешаны на Дане. На нашей. На моей…»

— Я тебя… — начинаю я, потому что захотелось сказать, признаться. Там, на озере, я не решился, а сейчас чувство заполняет меня настолько, что нет сил держать его в себе. Но Дана не даёт мне договорить: (3303c)

— Не надо!

Она вся дрожит, испуганная, трепетная. Взволнованная. Прикусывает нижнюю губу, сильно. Хочет сделать себе больно?

Я наклоняюсь к Дане, прижимая ее к себе сильней. Легонько касаюсь своими губами ее. Целую робко, нежно, несколько секунд безответно…