Глава 49
Я изо всех сил стараюсь не отвечать на поцелуй. Но не только губы терзает прикосновение других губ, мое сердце тоже терзают сейчас. В прошлый раз он признался мысленно, теперь Руслан собирался сделать это вслух. Я должна быть счастлива, но знаю, что мое счастье — чужая беда. И ее приближение я чувствую сильней своей любви. Оно уже рядом, очень близко…
Сопротивляться нет сил. Руслан настолько хочет этого, что я все же позволяю своим губам разомкнуться, принять поцелуй любимого и отдать ему свой. Сладко-соленый, в нем не только страсть, но и мои высохшие слезы.
Пытаюсь сделать шаг назад и больно на что-то наступаю. Я босиком… Господи! Как в том нашем с Русланом сне, только на мне не длинное платье с фартуком и каштаны уже не цветут… А ещё тогда наш поцелуй не остался незамеченным…
Тут же по телу словно бьёт чем-то, резко, прожигающе. Не сразу, но понимаю: на нас смотрят. Со стороны усадьбы. Прекращаю поцелуй и смотрю на окна второго этажа. Никого уже нет, но в окне Ромкиной комнаты колышется занавеска.
Он видел…
Он видел наш поцелуй.
Если до этого сомневался, то теперь он точно уверен — история повторилась.
Зачем? Зачем я побежала сюда, прямо под его окна? А Руслан, он этого что, не понимал? И что на него нашло, зачем лезет ко мне, ведь видит, что я его избегаю несколько дней. Да, нарочно, и да, пусть это кажется наивным, но лишь в этом я видела хоть малюсенький шанс спасти всех нас, потому что находиться рядом с Русланом — выше моих сил. А я знаю точно: брата он мне не простит. Если с ним что-нибудь случится.
Я приняла уже самое важное и правильное, на мой взгляд, решение, мне оставалось продержаться всего-то одиннадцать дней… А что будет теперь?
Отстраняюсь от Руслана и качаю головой. Отхожу спиной, а затем срываюсь на бег и несусь к крыльцу. Поднимаюсь, на меня идёт толпа из экскурсионной группы, мешают. Но я протискиваюсь. И вот я уже в холле, вскоре возле лестницы, а затем стою на втором этаже напротив комнаты мужа. Поднимаю руку, чтобы постучать, но тут дверь приоткрывается, и я вижу Рому.
Как он поник за эти несколько дней, круги под глазами, взгляд пустой. Даже щеки впали.
— Рома, я… — начинаю я, но он меня перебивает:
— Ничего.
Он улыбается так искренне. Мой муж не злится. Ни на меня, ни тем более на брата. Но мне от этого не легче. Эта его обречённость, это спокойное принятие всего, что произошло, только пугают меня.
— Так должно быть, ангел мой, — Рома протягивает ко мне руку, испачканную в краске. В белой и черной. Гладит меня по щеке, а я смотрю в его глаза и вижу, как они наполняются слезами. — Я так тебя любил. Тогда… Но и сейчас не меньше. Только ты мне не принадлежишь. Ты не виновата. Никто из нас не виноват.
— Рома… — я ловлю его ладонь и глажу.
— Не надо, Дана. Все будет хорошо. Правильно. Вот закончу мой вам подарок…
— Ты о чем?
— Потом увидишь. Как черное станет белым, — Рома улыбается, проводит рукой по моим губам, а потом резко ее убирает и закрывает дверь.
А я стою ещё несколько секунд перед закрытой дверью. Так тоскливо на сердце, так одиноко.
"Чёрное станет белым", — шепчу я. Что он имел в виду? Стучусь, но мне не открывают. Обречённо иду к лестнице и спускаюсь на первый этаж. Посмотрев на рояль, замираю на месте, а затем сажусь за инструмент, поднимаю крышку. Пальцы сами ложатся на клавиши, и вскоре помещение заполняется музыкой. Я играю серенаду Шуберта. Смотрю на свои ловкие пальцы, наблюдая, как они скользят то по черному, то по белому… А если смешать два этих цвета, что получится?
Серое, ни хорошее, ни плохое — ничего.
День переходит в вечер, вечер перетекает в ночь. А я сижу в комнате, не желая выходить. Мне так больно, в груди щемит, живот ноет, в самом низу. Не хочется ни есть, ни бодрствовать. И спасительная темнота погружает меня в сон.
С одной стороны, мне и хотелось, чтобы наступало утро, каждый день приближал тот миг, когда мы покинем усадьбу, а с другой стороны, просыпаться не хотелось. Не хотелось покидать мир сна, который уже меня совсем не беспокоил, не хотелось выходить из комнаты, спускаться вниз, видеть Руслана… чувствовать его. Все крепче и крепче наша незримая связь, все ближе души… И кто их знает, наши они или чужие? Если уж все снова так, как сто лет назад.
Но я все же встаю, выхожу из комнаты и иду в ванную. Моюсь под тёплым душем, закрывая глаза. А закончив, обматываюсь полотенцем и возвращаюсь к себе. Надеваю первое, что попадается под руку. Спускаться вниз по-прежнему не хочется, но желудок капризничает до спазмов и тошноты, просит еды. Так что приходится.
Выхожу в коридор и прислушиваюсь, вроде тихо. Кажется, что на втором этаже никого нет, однако откуда-то извне приходит осознание: Рома здесь, по соседству, не спит, да и почти всю ночь не спал, а водил кистью по мольберту, так он торопится закончить свой подарок. И он жутко устал.
Я спускаюсь вниз, в холле встречаю несколько незнакомых человек, здороваюсь и иду на кухню. Тётя Люда заботливо кормит меня завтраком, а я такая голодная, что, на радость повару, съедаю все предложенное. Хочу помыть за собой посуду, но мне не позволяют и вежливо посылают отдыхать.
А я наотдыхалась уже, намаялась от безделья. Хочу себя чем-то занять. И для этого иду к Марии Григорьевне, прошусь чем-нибудь помочь. Она посылает меня к конюху, говорит, что если я не боюсь грязной работы, то там она всегда найдётся. Иду к Михаилу, даже немного воодушевленная, но все это быстро сходит на нет. На конюшне, наверное, тоже маясь от безделья, трудится Руслан. На нем надеты лишь шорты, а торс влажный и местами грязный. Господи! Как же это меня заводит сейчас.
Разворачиваюсь, однако не успеваю остаться Русланом незамеченной, чувствую, как он смотрит мне вслед… Какая же это пытка. Для нас всех.
Мне ничего не остаётся, как устроиться в беседке с другой стороны дома с очередной книгой. Я сижу буквально под окнами Ромы и пару раз, отвлекаясь, кошусь на них. Рому не вижу, лишь тень иногда мелькает… Что же он там рисует? Очередной портрет Даны? И какой — меня или ее?
Вскоре набегают тучи, как-то резко, неожиданно. Я спешу в дом и вижу, как со стороны конюшни тоже спешит Руслан. Очередная экскурсионная группа загружается в большой автомобиль, и вся территория усадьбы резко пустеет.
С Русланом мы встречаемся в холле. Обмениваемся короткими, но много говорящими взглядами…
"Я скучаю".
"Мне плохо".
"Так одиноко без тебя, хоть ты все время рядом…"
Кажется, эта пытка никогда не кончится. Сердце рвётся из груди, как-то особенно больно. Чересчур, сильно, даже страшно… не понимаю почему, так еще не было…
Мимо проходит Мария Григорьевна, идет на кухню проверить, как там обед. А я хочу подняться к себе, но меня останавливает рука Руслана, которая цепляется за мое запястье.
— Дана, послушай, хватит бегать и прятаться. Все то, что рассказал историк, и больно, с одной стороны, и правильно. Это может подготовить Рому к будущему…
— К какому?
— Ты и я, мы вместе… черт! — рявкает Руслан. — В моей голове все это звучало лучше.
— Пусть там все и останется, — с грустью улыбаюсь я. Руслан хмурится. — Я тут подумала… В общем, проживём в усадьбе сколько необходимо, и я… уеду. Не хочу быть причиной чего-то страшного.
Руслан водит взглядом по моему лицу, а я изо всех сил стараюсь на него не смотреть.
— Если это проклятье, в которое я уже почти поверил, то тебе нельзя уезжать, — произносит он. — Та Дана испарилась, как ты слышала, и после этого все началось. Все эти смерти жен, обреченность и одиночество старших братьев, помешательство и болезнь младших, передающиеся каждому поколению…
— Нет, Руслан, — с уверенностью заявляю я, — все началось гораздо раньше.
Мне и самой страшно, что я так в этом уверена. Но это так…
И тут со мной творится странное, даже ужасное. Мое запястье, которое Руслан так и продолжает держать, начинает гореть огнём, в висках пульсирует, в ушах стучит… сердце бешено гоняет кровь по моему организму, я ловлю ртом воздух, дышать нечем… вода, красная вода застилает глаза… страшно, как страшно. Мне, не ему… ему уже, почти…
— Что с тобой? — спрашивает Руслан с беспокойством.
— Не со мной, там, — я указываю рукой на второй этаж. Руслан смотрит на лестницу, но не понимает, а я шепчу: — Рома…
Руслан колеблется всего секунду, а потом несётся на второй этаж. Слышу, как он дёргает дверь, но не одной из комнат, а ванной. Кричит, зовёт брата, на его крик из кухни выбегает Мария Григорьевна, тоже спешит подняться. А я стою на месте как вкопанная, не могу пошевелиться. Но когда опять слышу крик, сначала управляющей, она буквально визжит, а потом истошный, страшный рык Руслана, ноги несут меня наверх.
Мария Григорьевна в лёгкой панике стоит у открытой двери ванной и пытается набрать номер в своем телефоне. Пальцы плохо слушаются, ей удаётся не сразу:
— Алло, скорая? — голос ее дрожит, лицо бледное. А я приближаюсь к открытой двери. Оттуда доносятся странные звуки: всплеск, глухой шлепок и хоть и тихое, но душераздирающее поскуливание…
Я как не в себе. Как будто не я. Иду, так, кажется, медленно. Веки прикрыты, но я их резко открываю, оказавшись в духоте ванной комнаты. Сначала вижу воду. Красную воду, она повсюду: в пустой ванне, на полу… расплескалась. Потом вижу Руслана, он сидит на коленях. Весь мокрый. Нависает, что-то бормочет над… братом.
Рома лежит у ванной, не подавая никаких признаков жизни. Почти голый, бледный, глаза закрыты, на лице странная, умиротворенная улыбка. Как будто спит и видит хорошие сны… Руслан, нервно схватив с сушилки полотенце, старается перевязать им запястье брата, из которого продолжает идти кровь. И ее вид вызывает у меня спазмы, тошнота подкатывает…
Услышав, что кто-то вошёл, Руслан поднимает голову, смотрит. Столько боли и… ненависти. Последнее адресовано мне.
Не могу больше быть здесь и помочь тоже не могу. Разворачиваюсь, бегу вниз, потом на улицу. Спускаюсь с крыльца, дождь, который шёл недавно, прекращается, а дальше бежать у меня нет ни сил, ни возможности… Я останавливаюсь у старого дерева, что находится рядом с крыльцом. Голова кружится, несколько минут меня выворачивает, тошнит… Но это приносит облегчение, недолгое, главное — не думать о том, что произошло, не думать о том, что будет дальше…
Ненависть, с которой на меня смотрел Руслан, это воспоминание жжёт грудь… О чем я думаю сейчас, господи, как там Рома?
"Роме сейчас хорошо", — слышу голос в голове, тихий, ехидный, чужой…
Василий бежит к воротам, впускает приехавшую машину скорой на территорию. Она останавливается у крыльца, и из нее выбегают двое людей, а я прячусь за деревом и меня, кажется, никто не замечает… Стою на ногах с трудом, меня шатает, перед глазами месиво из того, что я вижу сейчас, и того, что видела несколько минут назад. В целом, все серое, никакое…
Буквально через несколько минут из дома выносят Рому на носилках. Я стараюсь не смотреть, не чувствовать… душу в себе импульс, желание броситься к нему, покаяться, попросить прощения… Смыла нет.
Да и он меня уже простил…