Глава 50

Руслан:

Идет дождь. С самого утра, а может, и с вчерашнего вечера. Не помню.

Я вообще плохо помню последние два дня. Все как в бреду, как в тумане.

И все, черт побери, неправильно! Так не должно быть.

Дождь мешает видеть происходящее, но это даже лучше. Не хочу.

Мужчины, незнакомые мне, кроме Василия, несут гроб. Я иду за ними. Я отказался нести, боясь, что не смогу…

Да я до сих пор не могу поверить! Не могу заставить себя думать — Ромы больше нет. Больше никогда я не увижу его глаз, его улыбки. Не услышу такой родной голос… и в его смерти виноват я. Не больше, не меньше. Просто виноват. Надо было быть с ним рядом, не оставлять ни на миг, а я… Бегал за Даной!

Людей немного. Родных у нас нет, и не все друзья и знакомые семьи смогли приехать. И, честно говоря, половине из приехавших я не очень-то и рад. Например, Ивану Евграфовичу. Какой черт его принес? И как он приехал, сразу начал намекать на дела фирме, что я здесь, а там все не так радужно, как хотелось бы. Я не удержался, рявкнул на него. Чуть не выгнал. Хотел припомнить, как он пытался выманить меня отсюда… Но, черт, доказательств-то у меня нет. Ничего, вернусь и постараюсь максимально отстранить дядю Ваню от дел. Пенсия скоро, как-никак, пусть отдыхает…

Гроб медленно опускают в вырытую могилу. Смотрю на надгробие. "Троцкий Никифор Федорович". Совпадение? Место выбирал не я, просто попросил здесь, настойчиво попросил, внёс большое пожертвование, мне не давали добро, потому что таких, как мой брат, как правило, хоронят отдельно…

Надо будет потом поставить памятник. С именем брата и отца…

За один год! За этот ужасный год я потерял двух родных людей. И обе смерти, так или иначе, связаны с Даной. Рома точно, а вот отец… Не знаю, просто уверен, что тоже. Определенно отец знал больше, чем знаю я сейчас.

Могилу начинают засыпать землёй. И я смотрю на это, хотя не хочу. И сердце, которое так болело последние дни, уже не болит. В нем просто образуется огромная дыра и продолжает расти, поглощая меня всего: мои чувства, эмоции. Так я защищаюсь и всегда защищался. Камень и лёд равнодушия. Разумеется, внешнего.

Слышу, как начинает плакать Елена Александровна, моя секретарша, она вырвалась на один день, поддержать, проводить Рому. Она всегда была близка нашей семье.

Повинуясь странному порыву, поворачиваю голову и вижу Дану. Она стоит чуть в стороне, вся в чёрном и, несмотря на дождь, без зонта. Как и я. Я смотрю на нее, она на меня. Впервые у нас контакт, пусть всего лишь зрительный, с того момента как она вошла в ванную, где Ромка… Нет! Хватит! Это был его выбор, с которым я никогда не смирюсь. Никогда не прощу. Ни его, ни себя, ни Дану. Она могла предотвратить, меня же от поездки остановила, не пустила, не дала умереть. Но почему она, твою мать, позволила умереть Роме? Раз она такая чувствительная.

Я не общался и игнорировал ее два дня. Старался не замечать. Трудно, но я хотел оставаться сдержанным, не хотел сорваться на нее. А мог, как и наговорить лишнего.

Резко отвожу взгляд. Могилу уже зарыли, люди кладут на нее цветы. Стоят несколько секунд у временного деревянного креста и уходят. Я собираюсь подойти последним и жду, когда подойдёт Дана. Но она стоит на месте. Неужели не подойдёт?

Делаю шаг, ещё один, при этом кошусь на фиктивную жену брата. Она все так же стоит на месте, на меня, кажется, не смотрит. Зато я чувствую, как смотрят другие.

Я ничего не говорю, кладу цветы, трогаю ладонью крест с именем брата и резко разворачиваюсь. Приду сюда потом, один.

Покидаю кладбище так, словно куда-то тороплюсь. Миную церковь, выхожу за ее территорию через калитку. Выдыхаю, расстегиваю верхнюю пуговицу рубашки… Немного легче хотя бы дышать. И тут понимаю — дождь перестал идти.

Все экскурсии отменены, так что поминки проходят без посторонних. Стол накрыт в столовой. Честно, не хочу, но это традиция, это дань памяти. И я покорно сижу во главе столов, стоящих буквой "П". Рядом устраивается Евграфович. Дана садится с самого краю, ближе к выходу. Вижу, что по соседству с ней садятся Раиса Ивановна, Катя и историк. Их на кладбище не было, значит, они только что приехали. Даниил Викторович смотрит на меня, мы встречаемся взглядами, и он мне сочувственно кивает.

Говорят много, хорошее и пустое. Едят, пьют. И я пью, а из еды запихиваю в себя кутью и блин. Достаточно.

Напиваюсь как-то быстро. Сказывается нежелание есть все эти дни. Голова кругом, в глазах немного двоится. Язык отказывается поворачиваться, и когда ко мне кто-то обращается, отвечаю лишь движением головы: киваю или качаю.

Стол покидаю раньше всех. Иду медленно за спинами сидящих. Дохожу до историка, и он ловит меня за локоть, поднимается и покидает столовую вместе со мной.

— Сочувствую, — вполне искренне произносит он уже в холле. Киваю. — Такой молодой, такой… Надеюсь все случилось не из-за того, что я вам рассказал, — качаю головой, потому что не виню ни в чем историка. Он ни при чем, совсем. Он же не знал, насколько точно повторилась история.

— Неважно… Себя… Чувствую, — почти по слогам выдавливаю я, и вот тут кивает уже Друзьяк.

— Проводить?

— Справлюсь.

Делаю шаг к лестнице, наступаю на ступеньку, и меня тянет назад. От соприкосновения моей спины с полом меня останавливает сильная хватка подоспевшего Даниила. Не сопротивляюсь и позволяю ему помочь мне подняться.

Оказавшись в своей комнате, тут же падаю на кровать. Сон приходит быстро. Мало того, что я плохо ел в последнее время, так ещё и плохо спал.

Просыпаюсь далеко за полночь. В доме тихо. Иду вниз, там, на кухне, нахожу бутылку вискаря, в ней больше половины, и возвращаюсь к себе. Провожу полночи в обществе солодового, остальную половину сплю крепким, пьяным сном.

Наутро голова трещит. Но с треском справляюсь быстро, подмешав виски в кофе, который мне приготовила на кухне Мария Григорьевна. Она наблюдает за мной, качая головой, и я понимаю, что управляющая за меня беспокоится и смерть Ромы не оставила ее равнодушной.

— Мария Григорьевна, — обращаюсь я к ней, — признайтесь честно, это же вам было поручено следить за тем, как выполняется воля отца? — она хмурит брови, изображает непонимание. — Да не бойтесь, ничего я делать не буду. Место управляющей останется за вами, если, конечно, вы сами этого хотите.

— Меня попросил лично ваш отец, — признается женщина.

— Ну, я так и думал. Отец вам доверял, — киваю я, делаю глоток кофе и сообщаю: — Я уеду, как только, так сразу. Не знаю, вернусь или нет, сейчас сказать точно не могу… Но я уверен, что под вашим руководством усадьба остаётся в надёжных руках.

— Спасибо, Руслан Алексеевич.

Управляющая уходит, а я быстро допиваю кофе и поднимаюсь к себе. У двери своей комнаты вдруг останавливаюсь, смотрю на дверь той, в которой жил Рома. Она тянет меня, словно просит зайти, я не решался все это время, даже одежду для похорон подбирала Мария Григорьевна.

Оказавшись в комнате, осматриваюсь, кончиками пальцев трогаю вещи, к которым прикасался брат: одежда, кисти и краски, оставленные на комоде. Выдвигаю ящик, в нем лежит два кольца. Одно то самое, обручальное, с именем Даны, другое — отца, печатка с желтым камнем. Можно сказать, фамильная реликвия, его носил отец и дед. Надеваю печатку на палец, это кольцо я, пожалуй, оставлю себе. А вот второе не трогаю, просто закрываю ящик.

Смотрю на краски и вспоминаю: Рома же писал что-то, картину. Опять оглядываюсь, подхожу к шкафу, открываю, ищу. А потом обращаю внимание, что под кроватью что-то лежит. Достаю то, что искал — картину, обмотанную тканью — разворачиваю и смотрю…

Твою же мать!

Ставлю картину на пол, прислонив к кровати. Изучаю. На картине изображены двое: я и Дана. Мы стоим у усадьбы, счастливые, в обнимку. Рома никогда не писал меня, никогда.

На картине много белых мазков, не сразу, но понимаю, что это перья…

— Руслан? — слышу голос сзади. Голос Даны. Хмурюсь, не хочу оборачиваться и видеть ее. Но она все равно заходит, я слышу ее осторожные шаги. — Что это?

Она останавливается рядом со мной. Смотрит на картину, что стоит на полу у кровати.

— Это та картина, которую Рома написал последней? — спрашивает она. Киваю, продолжаю на нее не смотреть.

Где-то с минуту Дана молчит, рассматривает полотно. Потом она начинает всхлипывать. Плакать собралась? Что-то поздно.

А я стою и думаю: осталось всего пять дней. Они пройдут, и я уеду из этого, такого же проклятого, как и мы, дома. Ирония судьбы, кстати. Последний день из тех тридцати, что мы должны были прожить в доме, согласно завещанию отца, совпадает с Ромкиными девятью днями. Днём будут поминки, а ночью, едва пробьет полночь, я уеду. Билет уже заказал. Один.

— Руслан… — опять подаёт голос Дана. Твою ж мать, какой он у нее нежный и ласковый! — Я хотела поговорить…

— Не о чем, — отбрыкиваюсь я.

— Ты винишь меня…

— Я виню всех, — перебиваю я.

— Я все понимаю и не хочу тебя беспокоить, но…

— Но беспокоишь, — фыркаю я. Я сейчас очень зол, сильно, так, что и себе неприятен. — Нам не стоит общаться, разговаривать. Все уже произошло, этого ничем не изменить. У меня больше ничего нет… Кстати, нам осталось всего-то пять гребаных дней прожить здесь, ты обещала выполнить условие…

— Да, как скажешь, — соглашается она.

— Тебе принадлежит половина дома, в любом случае, когда истечет срок по завещанию отца, ты можешь остаться здесь. Можешь уехать… Я-то точно уеду, не могу быть здесь. Как только смогу, открою счёт на твое имя, положу туда денег. С лихвой хватит на долгое и безбедное существование…

— Хочешь от меня откупиться? — тихо спрашивает Дана. А мне терять нечего, врать осточертело!

— Да!

— Мне ничего не надо, — с уверенностью произносит она.

— Надо, я тебе должен, — я поворачиваюсь к Дане и, глядя ей в глаза, хоть это и безумно тяжело, признаюсь:

— Ты не была его женой.

Дана хмурится, не понимает. А я набираю побольше воздуха в лёгкие и говорю:

— Я не знаю, кто ты, кем была, откуда. Просто увидел сюжет по телевизору: девушка потеряла память, узнавших ее просили связаться. Ну я и узнал в незнакомой девушке ту, на которой несколько лет был помешан мой брат. Да, я обманул всех, тебя, подделав всевозможные документы, Рому, хотел дать ему желаемое… Всего того, что рассказывал тебе Рома о вашем общем прошлом, не было. Это чужая история, как ты уже знаешь… — злость переполняет меня уже до краев. Но в эту секунду я вдруг осознаю — я злюсь на себя, и от этого понимания только хуже. — Здесь надо бы попросить прощения, но я не буду этого делать. Да, я чувствовал свою вину перед тобой, когда привел тебя в наш дом, когда наблюдал за вами с Ромой, когда мы приехали сюда… Когда мы спали с тобой — тем более. А сейчас я чувствую вину только перед братом. Не надо было этого всего! — рявкаю я, да так, что голова начинает болеть от напряжения, делаю шаг и пинаю картину, она падает изображением вниз.