Глава 53

Время — самое коварное, что есть на свете. Есть часы, минуты, секунды, и каждый день они одни и те же. Цикличность каждого нового дня. Для порядка, для режима… Для спокойствия.

Поймать время невозможно! Невозможно обогнать, замедлить, ускорить… Но можно ощутить то или иное. Как говорят — счастливые часов не наблюдают.

Об этом я не думала раньше. А сейчас почти каждый день. Каждый день я думаю о Руслане, каждый день чего-то жду. И время тянется. Руслан далеко, но его частичка всегда со мной. И скоро она станет очень большой.

Я ее берегу, буду охранять и сделаю все… Хотя я уже знаю, что все будет хорошо. Должно. Я стольким пожертвовала. Была наказана, отбыла полстрока, но и этого много.

Память возвращается молниеносно. И воспоминания, зачастую грустные и тяжёлые. Кроме тех, что даровали мне счастье, недолгое, но оно было моим. И ещё будет? Должно. Иначе все жертвы были напрасны, и не только мои.

Жить в усадьбе одной мне трудно и тяжко. Меня хватает на пару дней, после чего я звоню Раисе Ивановне и соглашаюсь на предложение перебраться к ней. Вещей беру немного.

Дом у них находится в частном секторе, он, конечно, не такой, как усадьба Троцких, но тоже большой. Двухэтажный, несколько комнат, столовая-гостиная. Жаль, что ванная комната одна. Ведь по утрам меня продолжает тошнить. Вот и сегодня, едва проснувшись, я несусь в уборную, при этом замечая, как Раиса Ивановна спускается по лестнице и направляется туда же. Я ее опережаю, она идёт после меня, и так уже не первый день.

Пока Кати нет, я взяла на себя функции молодой хозяйки: готовка, уборка, огород, пусть он и маленький, но и за ним надо ухаживать. Вот и сейчас Раиса Ивановна принимает водные процедуры, а я готовлю завтрак. Мне нравится это делать, ухаживать за кем-то. Я чувствую в этом необходимость.

Едва появившись на кухне, Раиса Ивановна вдруг задаёт вопрос:

— Ты не беременна часом?

Я молча отвожу взгляд, а затем киваю.

— Уверена?

Опять киваю. После чего хозяйка дома садится за стол, прожигает меня изучающим взглядом и обескураживает догадкой:

— Отец Руслан?

— С чего вы?..

— Ну, милая, во-первых, я не слепая и сразу заметила, что между вами что-то есть, — с усмешкой говорит она. — А во-вторых, если бы отцом был Роман, ты бы не стала это скрывать. Все-таки муж.

— Он не был моим мужем, — произношу я. Вижу, как Раиса Ивановна непонимающе хмурится и рассказываю ей все то, что сказал мне Руслан в день похорон.

— Мне внучка рассказывала историю их семьи, — качает головой женщина. — Понятно, почему Друзьяк книгу о Троцких пишет. Бестселлер получится. Эх… — она смотрит на меня, а потом берет за руку и спрашивает: — Но все, что связано с тобой, — это просто фантастика, ты вообще что-нибудь вспомнила?

— Очень многое, — отвечаю я. — Но рассказывать не буду, иначе вы меня отправите туда, где мы с вами познакомились.

На удивление, Раиса Ивановна ничего не спрашивает и больше не касается этой темы. Мне приятно, что она мне верит, принимает меня, а главное — не осуждает.

Мы завтракаем, а затем вместе отправляемся на огород. Собрав небольшой урожай, Раиса Ивановна предлагает закрыть несколько банок солений. Во время закрутки женщина интересуется:

— Рассказать ему не хочешь?

Я прекрасно понимаю, о чем и ком она. Но ответить не могу, потому что сама не знаю. Стоит ли? Посчитает ли он, что я все нарочно? Примет ли? Не только ребенка, но и меня.

Да, Руслан сделал мне больно, но я его понимаю. И прощаю, как просил меня это сделать Рома. Я его люблю, только его. Один раз и на всю человеческую жизнь. А когда любишь человека, можешь простить ему многое, ты принимаешь не только его достоинства, но и лояльно относишься к недостаткам. Я знаю, что, когда Руслан все узнает, груз вины опустится ему на плечи. И я буду рядом, чтобы помочь. Это мое изначальное и главное предназначение, и мне некуда от него не деться.

Ночью мне снится сон. Я стою у окна в усадьбе и любуюсь ночным садом. И вдруг вижу, как среди деревьев кто-то идёт. Обнаженный по пояс. Когда он подходит ближе, узнаю — это Рома. Его грудная клетка светится странным свечением, как две субстанции, светлое и темное, они словно бьются друг с другом, наступая и отступая. И Роме больно. Я понимаю: две души, находящиеся в нем, ещё не отошли в нужный мир. Сорок дней они должны быть тут. Сорок дней они будут мучить Рому…

Резко просыпаюсь. В холодном поту. Солнце уже высоко, и меня, на удивление, не тошнит. Я подхожу к окну, смотрю на то, как солнце играет на поверхности воды, прямо под моим окном стоит сливная бочка для полива огорода.

Мысли скачут, но две такие четкие, такие просящие… Мне надо съездить в усадьбу. Навестить могилу Троцких, а потом прогуляться к Черному озеру.

Об этом после завтрака я сообщаю Раисе Ивановне. Она предлагает составить мне компанию, но я тактично отказываюсь. Я должна поехать одна. Да, именно должна.

Собираюсь быстро — и вот я уже стою на остановке с букетом цветов в ожидании автобуса. Расплачиваясь, я нахожу в сумке два одинаковых брелока — белых голубей. Один мой, другой Руслана… Надо же, а я совсем забыла о них. Сжимаю маленькие фигурки в руках, вспоминая тот день, тот порыв Руслана, когда он выкинул подаренный мной брелок. Он уже тогда ревновал. Он уже тогда любил. Просто не хотел себе признаваться.

В автобусе душно, народу много, меня укачивать и немного мутит, но я терпеливо высиживаю всю дорогу.

Самая ближайшая автобусная остановка находится на повороте к усадьбе. Отсюда мне приходится идти пешком почти километр. Но купола церкви, виднеющиеся от поворота, успокаивают, зовут к себе. И я иду, не чувствуя усталости.

У церкви останавливаюсь, покрываю голову платком и шагаю в распахнутую калитку.

Ни души, так тихо. Солнце светит. День какой чудесный, светлый. В саму церковь не захожу, миную, иду к кладбищу.

И вот тут на удивление холодно, дует непонятно откуда взявшийся почти ледяной ветер. От него кожа покрывается мурашками.

У семейного захоронения семьи Троцких сажусь на скамью, что стоит вдоль узкой тропинки. Поворачиваюсь лицом к могилам. Там, где покоится тело Ромы, стоит деревянный крест с именем. С минуту смотрю на него, не отводя взгляда. Потом опускаю взгляд. На земле нет цветов, живых, видимо, убрали. В маленькой вазочке стоят искусственные цветы вроде герберы, разноцветные: красный, розовый, жёлтый… Интересно, кто поставил? И почему герберы? Эти цветы называют цветком парадоксов. Они одновременно и тайна, и открытость. На языке цветов гербера означает улыбку, просто хорошее настроение и в тоже время тайну, недоговоренность…

Н-да, в этой семье было много тайн. И все из-за одного эгоистичного желания Федора. Хотя… Все, чего он достиг, чего так желал, досталось его потомкам. Жаль, не только хорошее.

Встаю, подхожу к могиле и кладу цветы. Но не на то место, где покоится тело Ромы, а рядом, куда похоронили урну с прахом его отца. Мне есть за что сказать ему спасибо. Если бы не он, если бы не его жертва… Вот сейчас я вспоминаю: видела его там, где мое скованное тело находилось в невесомости, ожидая, когда закончится наказание. И он пришел за мной. Ему, конечно, помогли, указали путь. Но главное решение принял он.

— Дана? — слышу знакомый голос и оборачиваюсь. Ко мне не спеша приближается отец Иоанн.

— Добрый день, — с улыбкой здороваюсь я. Священник улыбается в ответ, как всегда едва заметно, но от души.

— Решили навестить? — спрашивает он, оказавшись рядом. Я киваю. — Мария мне сказала, что все уехали из усадьбы.

— Да, Руслан вернулся домой, а я перебралась в Гатчину.

— Надолго?

— Не знаю, — отвечаю я. — Эти места мне как родные. Вряд ли моей душе будет где-то спокойней, чем здесь.

Отец Иоанн задумчиво смотрит на могилу, а потом произносит:

— Любящий душу свою погубит её, а ненавидящий душу свою в мире сём сохранит её в жизнь вечную.

Я знаю, что человек, стоящий рядом со мной и несущий в мирское доброе и светлое, тоже сыграл во всей этой истории роль. Но не им прописанную.

— Вечную не надо. В вечности много запретов. Всего доброго, — отвечаю я ему и медленно иду по тропинке к выходу.

Выйдя с территории церкви, я снимаю платок. Оглядываюсь, ощущая нечто странное, словно тепло на сердце стало, и направляюсь к усадьбе.

Она тоже встречает меня тишиной. Из работников на территории только Василий, который поправляет доски в одной из беседок. Он машет мне рукой, и я подхожу:

— Вернулись? — спрашивает.

— Я в гости, — отвечаю я. — В доме кто есть?

— Сейчас никого. Мария Григорьевна поехала с утра Настю навестить, скоро должна быть.

— Я могу зайти?

— А чего вы у меня спрашиваете? — улыбаясь, удивляется он. — Вы хозяйка.

Молча киваю и иду к крыльцу. Несколько шагов по ступенькам — и я уже в холле. Смотрю на все здесь как-то по-новому. Потом иду к лестнице, поднимаюсь наверх. Ненадолго замираю у комнаты, в которой жил Руслан. Аккуратно, словно боясь обжечься, прикасаюсь к двери. Столько здесь всего было. Я была счастлива. Любима им. Предана ему. На веки вечные.

Прохожу мимо своей комнаты, захожу в Ромкину. Картина стоит на кровати, в изголовье. Несколько минут как завороженная любуюсь нашими с Русланом изображениями. Как много на этой картине светлого, которое как будто только что возродилось из чего-то темного. Теперь я понимаю, что имел в виду Рома, сказав, что черное станет белым. Бесовская метка, темнота должна была забрать свое, чтобы впереди был лишь свет…

Будущее не определено. Прошлое неясно. Настоящее зыбко. Все такое хрупкое.

Прикрыв за собой дверь, я покидаю спальню Ромы. К себе не захожу, даже не замечаю, что между комнатами братьев есть ещё одна. Та, в которой я уже жила, много-много лет назад.

У лестницы я останавливаюсь, косясь в сторону другой части второго этажа. Возникает желание пойти туда, зайти в дальнее помещение и… сжечь все мои портреты. Как уже пытался сделать не один Троцкий. Чтобы не осталось ни следа о страшном прошлом. Но это должна сделать не я. Однако я точно знаю, в каком месте развеять их пепел.

Покидаю дом через заднюю дверь, вижу Василия уже возле конюшни, там он тоже что-то ремонтирует. Меня на этот раз не замечает, сосредоточившись на работе. Я прохожу мимо, иду к голубятне, из которой при моем приближении вылетают белые птицы и кружат в ясном небе, а я сворачиваю на тропинку — и вдруг сердце бешено забилось, грудь налилась, возбуждаясь, а в животе стало тепло.

Как странно… Нечто подобное я испытываю в моментах страсти. В той, единственной, неповторимой, доставшейся и мне, и Руслану в наследство.

При воспоминании о любимом у меня начинает сбиваться дыхание. Как будто он рядом, очень близко.

Нет, не может быть.

Отгоняю от себя все эти мысли и сворачиваю к озеру.

Я хочу окунуться. Смыть негатив от воспоминаний, наполниться силой, наполнить силой дитя, что находится под моим сердцем. В основном за этим я сюда и приехала.