Глава 54

Руслан:

Вылет рейса задерживают.

Я бросил все дела, сорвался, успев купить последний билет до Питера. И вот сижу в аэропорту и со злостью смотрю на табло, на котором напротив моего рейса светится "задержан". Психую, нервничаю, словно боюсь опоздать. А ведь могу! Не по факту, а по сути.

А ещё я себя ругаю. Проклинаю последними словами…

Какой я дурак! Негодяй, даже сволочь. Бросил единственного человека, любящего меня не за что-то, а вопреки, по судьбе, по душе… Обозлился на весь мир, хоть винить во всем следовало лишь себя.

Но я ж не знал. Не знал, что Ромой двигало другое. Не в нас было дело… А в проклятье. Он просто сделал то, что должен был ещё сто лет назад. Но и это все меня не оправдывает. Я не должен был себя так вести. Поэтому и еду, а приехав, буду молить о прощении, на колени встану, если надо. Лишь бы простила. Лишь бы продолжала меня любить.

Как там сказал Самаэль, такие как она — эмпаты и мысли читать умеют. Значит, должна прочувствовать, прочитать и понять, что я искренен, что сожалею…

Наконец, рейс объявляют. Как сумасшедший подрываюсь с места, тороплюсь на борт.

Питер встречает солнцем. Ясная погода и в области, дорога до которой кажется мне такой долгой.

Не думаю ни о чем. Просто еду, считая минуты и километры. Когда машина довозит меня до ворот усадьбы, покидаю салон в спешке, даже забыв свою дорожную сумку. Меня окликает таксист, возвращаюсь, чертыхаясь в сердцах, и забираю свои вещи.

Вскоре иду по аллее. Подмечаю, что здесь очень тихо. И никого. Поднимаюсь на крыльцо, открываю незапертую дверь. В доме тоже стоит тишина, зову управляющую, но никто не отвечает. На кухне никого, и такое ощущение, что сегодня здесь никого и не было. Подхожу к лестнице, выглядываю в окно, что находится у заднего входа. Стая голубей кружит над голубятней. Двери конюшни распахнуты, значит, там кто-то есть. И вообще, меня как будто зовут туда, в ту сторону. Воспоминания, наверное… Но вместо того, чтобы пойти к конюшне, я поднимаюсь на второй этаж.

В свою комнату даже не захожу, сразу заглядываю в ту, где жила Дана.

Пусто. Постель заправлена, шторы плотно закрыты. Большинство ее вещей лежат на своих местах, но небольшой слой пыли на тумбочке говорит, что ее здесь нет. Значит, уехала?

На душе появляется тоска, с ней я покидаю спальню и иду к комнате брата. Там до сих пор завешано зеркало черной тканью. И тоже пыль. Надо отругать Марию Григорьевну, что не убираются здесь. Уже собираюсь уйти, но тут взгляд цепляется за картину, что стоит на Ромкиной кровати. Ту самую, последнюю, ту самую, которую я пнул, ту самую, на которой изображены мы с Даной. И теперь понимаю, что значат эти перья. Белые, чистые, жертвенные.

Подхожу ближе, наклоняюсь, трогаю пальцами высохшую краску полотна, что наложена полутонами, создавая лицо самой красивой девушки на свете. Как я соскучился. И как я сам в этом виноват. Одергиваю руку и вдруг вижу сложенную записку, что лежит на кровати у картины.

Не думая, разворачиваю и сразу же узнаю почерк брата. А начав читать, мысленно вою, скулю, заглушая в себе порыв сделать это вслух.

Ромка обо всем узнал. Или вспомнил? Две души, судьба, ошибка прошлого и кровный долг… Он пишет, что я упрямый и несдержанный — это так, но ещё и понимающий. И что я, черт тебя дери, любящий по-настоящему! И даже если я не был таким, то теперь буду. Ведь тут до меня доходит — вот от чего я сбежал. Не от чувства вины, а от любви. Своей. Потому что всегда ее боялся, никогда в нее не верил. А тут она случилась как снег на голову, не, как серпом по…

Слышу хлопок внизу. Убираю записку в карман и выхожу. Спустившись, встречаю Марию Григорьевну. Она смотрит на меня удивлённо, но при этом с улыбкой.

— Добрый день, Руслан Алексеевич, — произносит она, — вы решили вернуться?

— Здравствуйте, пока не знаю, не уверен, — отвечаю я. — Где Дана?

Мария Григорьевна пожимает плечами:

— Она уехала из усадьбы через два дня после вас.

— Куда?

— Вроде в город.

Думаю несколько секунд, рассуждаю — к кому она могла поехать в город? У нее никого нет, только… Ну конечно, Раиса, как ее там? Ивановна вроде!

Иду к выходу, на ходу достаю из кармана телефон. Внучка Раисы этой работает у историка, а значит, он может знать, где они живут.

Бегу по аллее, слушая в трубке механический голос: абонент недоступен. Твою ж! Тут же, не думая, набираю номер местного такси, заказываю машину. Поеду в музей, может, Даниил Викторович там. Потому что надо что-то делать. Надо найти Дану.

Оператор такси сообщает мне, что машина приедет не раньше, чем через сорок минут. И это время следует как-то убить. Мысленно произнеся это слово, кошусь на купола церкви. А затем иду к ней, хочу навестить родных.

Удивительно, но здесь, на кладбище, дует холодный ветер, настолько, что мурашки бегут по телу. Лавирую между могилами, смотря себе под ноги, но даже так умудряюсь быстро дойти до нашего семейного захоронения.

На могиле брата стоят искусственные цветы, а вот там, куда мы подхоронили прах отца, лежат свежие. Интересно, кому следует сказать за них спасибо?

Минут десять провожу здесь, стоя и старательно ни о чем не думая. Удивительно, нет боли, есть только тоска, но уже не такая давящая, а светлая, что ли.

Когда иду обратно, вижу выходящего из церкви отца Иоанна. Подхожу ближе, здороваюсь, протягивая ему ладонь.

— Тоже решили навестить родных? — спрашивает он вдруг.

Хмурюсь:

— В смысле тоже?

— Так Дана приходила сегодня, не больше часа как назад.

— И куда она потом направилась?

— Не видел, — пожимает плечами священник. А я оглядываюсь, смотря на улицу за забором, потом смотрю на отца Иоанна и спрашиваю:

— Помнится, вы мне сказали, что любой разговор со священником можно считать исповедью? Могу ли я покаяться вот так, как при беседе?

Отец Иоанн вдруг берет меня за локоть и ведёт к скамейке, что стоит неподалеку, присаживается, я рядом.

— Слушаю, сын мой.

— Я согрешил с женой брата, — признаюсь я и жду реакции Иоанна.

— Прелюбодеяние не один из ваших грехов, — кивает он. — Ещё была зависть и злость. Вы завидовали брату, что у него такая жена, вы злились на Дану, считая, что ее вина больше вашей… Но при этом вы были уверены, что всю правду знаете лишь вы.

Я киваю, потому что согласен. Потому что это так. И я не спрашиваю у священника, откуда он все это знает, я же подозревал, что он осведомлен о многом.

— Признаться в своих грехах — первый шаг к искуплению.

А вот тут я сомневаюсь. Нет, не в том, что я не признал свои грехи и ошибки. А в том, что я заслуживаю искупления.

— Скажите, а вы верите в проклятья? — аккуратно спрашиваю я.

— Я верю в бога. И знаю, что есть обратная, противостоящая сила. И ещё я верю, что могу помочь тем, кто оступился, выбрал не ту сторону… Иногда, увы, за это приходится платить. Долг чести — то, что мы не занимали, но должны вернуть.

Хмурюсь, вспоминая, что последнюю фразу священника я слышал недавно от Самаэля. И тут же перед глазами встаёт картина, как отец Иоанн беседовал здесь с ним.

— Вы же были знакомы с Самаэлем? — предполагаю я.

— И уже очень давно, — улыбается он. — Он помог мне, когда я начал терять веру. Наставил на путь истинный. Это благодаря ему я оказался в этих чудесных местах. Он посоветовал, сообщив, что скоро приход останется без наставника.

Ко мне вдруг приходит догадка, и я интересуюсь:40393c

— Подождите, а не вы ли познакомили Самаэля с моим отцом?

— Было такое, — кивает Иоанн. — Во время последнего визита вашего отца Самаэль как раз гостил здесь. Говорил, что должен помочь старому другу…

— Спасибо, — говорю я.

В этот момент пазл в моей голове полностью складывается.

Все было не просто так, нет в этой истории ни одного совпадения. Самаэль, отец, Дана, Рома — все переплетены, все связаны. Ради одного — вернуть бесовской долг.

Смотрю на наручные часы, прикидывая время. До такси ещё минут десять, так что можно пойти ему навстречу.

Я поднимаюсь, жму руку священнику, ещё раз его благодарю. Иду по дорожке в сторону калитки и…

От усадьбы облаченная в длинное струящееся платье идёт Дана. Я застываю истуканом на месте, наблюдая за ее плавными движениями: как аккуратно она ступает, как поправляет немного влажные, распущенные волосы… Мне даже и не верится сперва, что это она. Чудится, кажется… Галлюцинации? Игра воображения?

Нет, это она, моя, наша Дана. Посланная, данная… Любимая.

Она была в усадьбе? Да, скорее всего. Но почему мы не встретились там?

— Дана! — кричу я и выхожу через калитку церкви.

Она останавливается, медленно поворачивается. И, увидев меня, не пытается уйти, сбежать. Ждёт. И я иду, с каждым шагом ускоряясь, настигаю девушку. С минуту мы стоим молча, пристально смотря в глаза друг другу. А сердце-то как бьётся. А чувства-то какие!

— Прости меня, — наконец произношу я. Потом хочу сказать, что все знаю о прошлом и даже кое-что о будущем. Девочка. Я уверен, это будет девочка. Не просто же там Самаэль сказал, что цепочка прервалась. Старая цепочка, мы будем вить новую.

В эту секунду Дана кладет руку на живот, словно опять читая мои мысли. Нет, не буду говорить, что знаю, скажу, что чувствую.

— Ты мне нужна, я люблю тебя, — признаюсь и сам от своего признания получаю удовольствие, улыбаюсь. А увидев улыбку в ответ, растворяюсь в ней.

— Я тебя сильней, — отвечает Дана. Обнимаю ее, прижимая к себе, вдыхая ее запах, чувствуя тепло и поток ее эмоций.

Да как я мог? Как мог бросить и думать, что так правильно? Что я смогу без нее, а она без меня?

Нет, мы на веки вечные связаны.

Целую ее так, как в первый раз в своей жизни. Словно пробую, а попробовав, не могу и не хочу останавливаться.

Время наказания прошло, долги отданы, пора жить. Просто жить.

Тем более есть ради чего. Кого.