Глава 19

Рассвет пробивался сквозь плотную темную парусину шатра нерешительно, словно боясь потревожить то хрупкое, измученное безмолвие, что воцарилось внутри.

Моя шея затекла так сильно, что, казалось, шейные позвонки превратились в сухие ветки старого дерева, готовые хрустнуть от малейшего движения. Я спала, если эти урывочные, тревожные провалы в темноту можно было назвать сном, сидя на полу, прислонившись спиной к резному краю кровати, на которой лежал Наследный Принц Империи.

Жаровни за ночь почти остыли. В воздухе висел густой, тяжелый аромат жженых трав, медной крови и мужского пота.

Я осторожно, стараясь не издать ни звука, пошевелила онемевшими пальцами. Моя правая рука всё еще находилась в плену. Ли Джин, даже находясь в забытье, сжимал мою ладонь с такой отчаянной, мертвой хваткой, словно я была его единственным якорем в бушующем море лихорадки.

Я медленно перевела взгляд на его лицо.

Жар, терзавший его всю ночь, наконец отступил. Капли испарины высохли на бледном лбу, дыхание выровнялось, утратив тот пугающий, булькающий хрип, который заставлял мое сердце замирать от ужаса. Темные круги под глазами выделялись на обескровленном лице резкими тенями.

Он был жив. Мой упрямый, невыносимый тиран, втянувший меня в самую сердцевину дворцовых интриг, выжил.

Я позволила себе долгий, медленный выдох, чувствуя, как невидимая стальная струна, стягивавшая грудь всю ночь, наконец ослабла.

Но расслабляться было рано. Запах сукровицы подсказывал, что повязки необходимо сменить, пока в рану не проникла гнилостная хворь.

Я аккуратно, миллиметр за миллиметром, высвободила свои пальцы из его ослабевшей хватки. Ли Джин тихо вздохнул во сне, его брови на мгновение сошлись на переносице, но он не проснулся.

Поднявшись на затекшие ноги, я бесшумно пересекла шатер. Су-Джин спала в дальнем углу, свернувшись калачиком на груде запасных одеял, её лицо было опухшим от вчерашних слез. Я не стала её будить, после того ужаса, который она пережила, увидев кровь и смерть, девочке требовался покой.

Я подошла к столику, где дядя Тэ-О еще с вечера оставил всё необходимое. Медная ступка, пестик, чистые куски вываренного льна и связки целебных кореньев.

Мои руки, привыкшие к праздности, двигались с механической, вбитой в кровь точностью. Я бросила в ступку сушеный корень кровохлебки, добавила щепотку жемчужного порошка для заживления плоти и несколько растертых листьев белого пиона, чтобы унять боль. Добавив несколько капель чистой родниковой воды и густого горного меда, я принялась растирать снадобье тяжелым пестиком.

Монотонный стук камня о металл странным образом успокаивал мой мечущийся разум.

Вчерашняя ночь изменила всё. Я раскрыла свой веер и показала ему «Кровавый Лотос». Я обнажила перед ним ту часть своей души, которую поклялась похоронить навсегда.

Но пугало меня не это. Меня пугали его слова, произнесенные в бреду.

«Ты нужна мне, Ю-Ри. Не как Тень. И не как компаньонка...»

Я зачерпнула пальцами получившуюся густую, пахучую пасту и вернулась к кровати.

Осторожно откинув край шелкового одеяла, я обнажила грудь Принца. Белоснежные льняные бинты, которыми я перетянула его рану ночью, пропитались темным кармином.

Я опустилась на колени и принялась медленно, затаив дыхание, разматывать ткань. Одно неосторожное движение могло сорвать запекшуюся корку и открыть кровотечение заново. Я находилась так близко к нему, что чувствовала тепло, исходящее от его кожи.

Каждый оборот бинта обнажал всё больше его сильного, покрытого старыми шрамами тела. Вчера, в пылу битвы за его жизнь, я не обращала на это внимания, воспринимая его плоть лишь как поле боя, которое нужно спасти. Но сейчас, в утренней тишине, мои пальцы предательски дрогнули.

Мои подушечки случайно коснулись его голой кожи чуть ниже ключицы. Она была горячей, гладкой, с едва заметной испариной.

Дыхание перехватило. Я замерла, ругая себя за неподобающую слабость.

«Соберись, Ю-Ри, — мысленно приказала я себе. — Это просто рана, просто работа, которую нужно выполнить, чтобы снова лечь спать».

Я сняла последний слой бинта. Рана выглядела пугающе: глубокий разрез, сшитый моими неровными стежками, но, хвала духам предков, края не воспалились, и дурного запаха гнили не было.

Я зачерпнула целебную пасту и начала наносить её на рану. Мои движения были легкими, как касание крыла бабочки. Я втирала снадобье, концентрируя остатки своей теплой энергии Ки на кончиках пальцев, чтобы унять боль, которая неизбежно должна была возникнуть от прикосновения.

Внезапно грудь под моими руками резко поднялась, мышцы Ли Джина превратились в камень.

Его правая рука, с поразительной для раненого скоростью, взметнулась вверх и железной хваткой перехватила мое запястье.

Я вздрогнула, едва не выронив чашу с мазью.

Его глаза были открыты. Темные, глубокие колодцы, в которых больше не было тумана лихорадки. Только пронзительная, обжигающая ясность.

Мы замерли. Моя рука в его плену покоилась прямо над его сердцем. Я чувствовала, как оно бьется под моими пальцами — тяжело, быстро, гулко.

— Вы... вы проснулись, Ваше Высочество, — мой голос прозвучал неестественно тихо. Я попыталась потянуть руку на себя, но его хватка была непреклонной. — Позвольте мне закончить. Рана нуждается в свежем снадобье.

— Вы не ушли, — произнес он, и его голос, хриплый ото сна и слабости, заставил воздух в шатре завибрировать.

— Идти до моего паланкина слишком далеко, а земля холодная, — я отвела взгляд, прячась за привычную маску ленивой отстраненности. — К тому же, если бы вы умерли от кровотечения в моем шатре, мне бы пришлось отвечать на утомительные вопросы следователей. Я предпочла потратить немного усилий на ваше лечение, чтобы избежать бюрократической волокиты.

Ли Джин не улыбнулся моей шутке. Он потянул меня за запястье на себя, заставляя наклониться еще ниже. Расстояние между нашими лицами сократилось настолько, что мы дышали одним воздухом.

— Вы лгунья, Чон Ю-Ри, — его шепот коснулся моих губ. — Самая прекрасная, опасная и упрямая лгунья в Империи.

— От лихорадки ваш разум мутится, мой Принц. Отпустите мою руку.

— Мой разум еще никогда не был таким ясным, — он медленно провел большим пальцем по внутренней стороне моего запястья. От этого незамысловатого жеста по моему телу прокатилась горячая волна, парализуя волю. — Я помню каждую секунду вчерашней ночи. Я помню ваш танец с веером. Я помню, как вы зашивали мою грудь. И я помню слова, которые сказал вам.

Мое сердце пустилось в безумный галоп. Я чувствовала себя лисицей, загнанной в угол опытным охотником.

— Вчера вы были при смерти, — я попыталась выровнять дыхание, хотя это давалось с колоссальным трудом. — Слова, сказанные на пороге загробного мира, не имеют веса в мире живых. Вы бредили.

— Посмотрите на меня, Ю-Ри.

Я упрямо смотрела на его забинтованное плечо.

— Посмотрите на меня, — повторил он, и в его голосе прозвучала та властная, королевская нота, которой невозможно было сопротивляться.

Я медленно подняла глаза.

Его взгляд был тяжелым, обжигающим, полным такой неприкрытой, жадной искренности, что мне захотелось отшатнуться. В нем не было ничего от холодного, расчетливого Наследного Принца, играющего в политические шахматы. Передо мной был просто мужчина. Мужчина, который смотрел на меня так, словно я была единственным источником света в его темном мире.

— Я сказал, что вы нужны мне, — произнес он, чеканя каждое слово, чтобы оно навсегда врезалось в мою память. — И я не отказываюсь ни от одного звука. Я не хочу видеть вас просто своим тайным клинком. Я не хочу, чтобы вы прятались в Павильоне Убывающей Луны, ожидая моих приказов. Я хочу, чтобы вы были рядом. Всегда.

Паника, настоящая, ледяная паника захлестнула меня.

Это было то, чего я боялась больше всего. Больше наемников, больше дворцовых ядов.

Любовь. Привязанность.

— Ваше Высочество, вы не понимаете, о чем просите, — я наконец нашла в себе силы вырвать руку из его хватки. Я отодвинулась, садясь на пятки, и обхватила себя руками за плечи, словно пытаясь защититься от его слов.

— Вы просите меня отказаться от самой сути моего существования. Любовь... глубокие чувства... это же катастрофа для нервной системы! — я начала тараторить, цепляясь за свою философию лени, как утопающий за соломинку. — Вы представляете, сколько душевных сил требует беспокойство за любимого человека? Это значит — не спать ночами, ожидая вашего возвращения с Совета. Это значит — писать длинные, утомительные письма, когда вы в отъезде. Это ревность, это тревога, это необходимость выглядеть безупречно каждый день! Мой организм просто не вынесет таких энергозатрат. Я состарюсь на десять лет за один год!

Ли Джин смотрел на меня, и его лицо вдруг смягчилось. Уголки его губ поползли вверх, превращаясь в теплую, бесконечно нежную улыбку. Он видел меня насквозь. Мужчина видел за этой стеной абсурдных оправданий мой первобытный страх перед уязвимостью.

— Вы боитесь, моя Тень, — тихо констатировал он.

— Я ленюсь, а не боюсь! — возмутилась я, чувствуя, как горят щеки.

— Вы боитесь, — повторил он с непоколебимой уверенностью. — Вы привыкли контролировать всё. Свой сон, свои эмоции, свою скрытую силу. А чувства невозможно контролировать. Они пугают вас больше, чем дюжина убийц из фракции «Красного Журавля».

Он с трудом, морщась от боли, приподнялся на здоровом локте.

— Но вам не придется ничего делать, Ю-Ри.

Принц протянул руку и кончиками пальцев коснулся моей щеки, его прикосновение было бережным.

— Я не требую от вас стихов и бессонных ночей. Я не заставлю вас присутствовать на парадных приемах и улыбаться тем, кого вы презираете. Я сам построю для вас крепость и окружу вас таким покоем, о котором вы даже не смели мечтать. Всё, что от вас требуется... это позволить мне любить вас. Позволить мне возвращаться к вам в эту тишину.

Мое горло сжалось. Я смотрела в его глаза и понимала, что проиграла.

Моя идеально выстроенная защита, моя броня из равнодушия и сарказма треснула по швам, разбитая вдребезги простым, искренним обещанием заботы.

Я, дочь воинов, привыкшая полагаться только на себя, вдруг отчаянно, до дрожи в коленях захотела поверить ему. Захотела спрятаться за его широкой спиной и позволить ему нести это бремя за нас двоих.

— Вы... вы хитрый и коварный человек, Ли Джин, — прошептала, чувствуя, как на глаза наворачиваются непрошенные, глупые слезы. — Вы бьете в самое слабое место.

— Я стратег, моя Госпожа, — он медленно, превозмогая боль, подался вперед и прикоснулся своими сухими, горячими губами к моему лбу. — Я всегда выбираю беспроигрышную тактику.

Его губы скользнули ниже, коснувшись моего виска, затем щеки. Мое дыхание сбилось. Я закрыла глаза, отдаваясь этому медленному, тягучему ощущению близости, от которого по венам разливался сладкий огонь.

Напряжение, висевшее между нами с момента нашей первой, катастрофической встречи в Зале Приемов, наконец прорвалось, превратившись в нечто осязаемое, плотное, невыносимо горячее.

— А теперь, — прошептал он мне в самые губы, заставляя мое сердце замереть, — будьте так любезны, моя жестокая спасительница... закончите перевязку. Иначе ваша лень всё же сведет меня в могилу.

Я всхлипнула, издав звук, похожий на нервный смешок, и отстранилась.

— Вы невыносимы, — я снова взялась за чашу со снадобьем, но мои руки теперь дрожали совершенно по иной причине. — Я потребую двойную плату за услуги лекаря. И учтите, Ваше Высочество... если вы нарушите свое обещание и лишите меня сна хоть на один лишний час, я лично перережу вам горло своим веером.

— Ловлю на слове, моя Тень, — он откинулся на подушки, не сводя с меня сияющего, торжествующего взгляда.

В это утро, пропитанное запахом крови и целебных трав, в самом сердце враждебного лагеря, мой личный, неприступный бастион лени пал. Я пустила в него захватчика. И, к своему величайшему ужасу, была этому рада.