Глава 21

Возвращение в столицу было обставлено с поистине театральным размахом.

Как я и советовала, Наследный Принц Ли Джин въехал в ворота Императорского Дворца не как победитель, сорвавший планы заговорщиков, а как мученик. Его паланкин был наглухо закрыт плотными траурными занавесями. Окружавшая его личная гвардия, поредевшая после резни в горном лагере, шла с опущенными головами, всем своим видом демонстрируя глубочайшую скорбь и отчаяние.

Слухи, подобно лесному пожару, мгновенно охватили город: «Наследный Принц смертельно ранен на охоте! Ядовитая стрела пронзила его грудь! Лекари бессильны!».

Фракция «Красного Журавля», несомненно, втайне праздновала победу, уже примеряя на себя регентство. Ли Джин, следуя нашему договору, заперся в своих покоях Восточного Дворца, не допуская к себе никого, кроме Му-Мёна и старого, проверенного годами слепого лекаря.

А я вернулась в свой Павильон Убывающей Луны.

Казалось бы, мой план удался. Интриганы были заняты дележом шкуры неубитого медведя, Принц находился в безопасности за стенами своей резиденции, а я, наконец-то, могла вернуться к своему главному призванию — благословенному ничегонеделанию. Моя кедровая кушетка с пуховыми перинами ждала меня, всё так же щедро источая аромат сандала. Горячие полы ондоль мягко согревали озябшие в горах ступни.

Всё вернулось на круги своя.

Но это была ложь.

Мой покой был безвозвратно, катастрофически разрушен. И разрушили его не наемники «Теневого Лотоса», не интриги фракций и даже не холодный горный ветер.

Мой покой разрушил Наследный Принц Ли Джин. Точнее, его прикосновения, его глаза и его слова, сказанные в полумраке окровавленного шатра.

«Ты нужна мне, Ю-Ри... Я не хочу видеть вас просто своим тайным клинком... Я хочу, чтобы вы были рядом. Всегда».

Я ворочалась на своих роскошных подушках с боку на бок, тщетно пытаясь найти удобную позу. Обычно мне требовалось не больше минуты, чтобы провалиться в безмятежный сон. Сейчас же прошел час, два, три.

Вместо спасительной пустоты перед моим мысленным взором раз за разом всплывало его бледное, измученное лицо. Я вспоминала, как его горячие губы коснулись моего виска. Вспоминала, как его пальцы, жесткие от рукояти меча, переплелись с моими.

Мое сердце, которое всегда билось ровно и медленно, как у впадающей в зимнюю спячку медведицы, теперь предательски ускоряло свой бег при одной только мысли о нем.

— Это возмутительно, — прошептала в тишину комнаты, впиваясь пальцами в мятный шелк одеяла. — Это просто невыносимо. Моя нервная система не предназначена для подобных нагрузок.

Любовь, привязанность, забота о ком-то, кроме себя.

Для любого другого человека это было бы даром небес. Для меня же, Чон Ю-Ри, это было равносильно тяжелой, изнурительной болезни. Любить — значит отдавать энергию. Любить — значит постоянно находиться в состоянии боевой готовности, потому что твое самое уязвимое место теперь находится вне твоего тела. Оно ходит, дышит, принимает глупые политические решения и подставляется под удары убийц.

Я вспомнила своих родителей. Матушку, Юн Сору, которая когда-то так же, как и я, мечтала лишь об отдыхе и покое, но ради отца надела доспехи и спустилась в ад. Я помнила, как она не спала ночами, ожидая вестей с фронта. Я помнила седые пряди в волосах отца, когда ей угрожала опасность.

Они были счастливы, да. Но их счастье было выковано в горниле постоянного стресса.

А я была слишком ленива для этого. Я не хотела гореть. Я хотела тлеть, ровно и долго.

— Я не справлюсь, — констатировала я, рывком садясь на постели. Волосы тяжелой волной упали на плечи. — Если я останусь здесь, я сойду с ума от беспокойства за этого упрямого трудоголика. А если он снова подвергнет себя опасности, мне придется опять махать веером. Нет. Я отказываюсь. Контракт расторгнут в одностороннем порядке в связи с угрозой моему ментальному здоровью.

Решение пришло мгновенно, кристально ясное и холодное. Мне нужно было бежать.

Не физически, разумеется. Сбежать из охраняемого Дворца, перелезая через стены — это вульгарно и требует немыслимых физических усилий. Мне нужно было сбежать политически. Легально и изящно.

Я позвонила в серебряный колокольчик.

Су-Джин появилась на пороге почти мгновенно, протирая заспанные глаза.

— Госпожа? Вы изволили проснуться так рано? Еще даже не подали утренний рис...

— Принеси мне тушь, кисть и самую лучшую бумагу из тех, что у нас есть, — скомандовала я, откидывая одеяло и спуская ноги на теплый пол. — Я собираюсь совершить акт литературного спасения собственной жизни.

Через десять минут я уже сидела за низким лакированным столиком. Передо мной лежал чистый лист плотной, желтоватой бумаги с вкраплениями лепестков хризантемы.

Я глубоко вздохнула, собираясь с мыслями, и начала выводить изящные, округлые иероглифы.

«Светлейшему Гук-Гону Чон Хасо, моему несравненному отцу, от ничтожной и глубоко страдающей дочери Чон Ю-Ри.

Батюшка. Столичный климат оказался губительным для моего хрупкого, неприспособленного к суровым испытаниям тела. Ветра здесь дуют с севера, принося с собой не только холод, но и миазмы дворцовых интриг, от которых у меня непрерывно болит голова. Жесткость местных подушек не поддается описанию, а качество подаваемого чая оскорбляет мои вкусовые рецепторы.

Но что хуже всего, влажность здешних садов вызывает у меня страшные приступы меланхолии и слабости. Лекари (чьи имена я не стану называть, дабы не навлечь на них ваш гнев) в один голос утверждают, что если я не вернусь к благословенному теплу Юга, моя жизненная энергия Ки угаснет до начала сезона дождей.

Наследный Принц Ли Джин был безмерно добр ко мне, но его собственные болезни сейчас занимают все помыслы Двора. Я стала для него обузой, бесполезной тенью, не способной нести государственное бремя.

Умоляю вас, батюшка, направьте прошение Его Величеству Императору. Сошлитесь на мою неизлечимую хворь. Заберите меня домой. Я обещаю, что больше никогда не покину пределов нашего поместья и буду до конца своих дней радовать вас и матушку своим безмолвным присутствием.

Ваша покорная и угасающая дочь, Ю-Ри».

Я перечитала письмо. Оно было безупречным. Ни одного слова правды о заговорах, ни одного упоминания о ядах или нападениях, способных спровоцировать отца на немедленный вооруженный поход в столицу. Только чистая, концентрированная жалоба избалованной девицы, которая не может ужиться в столичных условиях.

Император, друг отца, не сможет отказать, если Гук-Гон Чон Хасо попросит вернуть свою умирающую дочь домой. А Ли Джин... Ли Джин, будучи официально прикованным к постели, не сможет этому воспрепятствовать.

Я свернула письмо в тугой свиток, вложила его в бамбуковый тубус и запечатала воском, поставив оттиск своего личного перстня.

— Тэ-О! — позвала я.

Начальник охраны появился из теней веранды.

— Слушаю, Госпожа.

Я протянула ему тубус.

— Отправь это с самым быстрым, самым надежным гонцом из числа наших людей. Лично в руки моему отцу в поместье «Тихий Источник». Никто во Дворце не должен знать об этом послании. Используй тайные тропы купеческой гильдии.

Тэ-О взял тубус. Его единственный глаз внимательно изучил мое лицо. Он не задавал вопросов, но я знала, что он всё понял.

— Будет исполнено, Госпожа, — тихо произнес он и исчез.

Я откинулась на спинку кресла и прикрыла глаза. Дело было сделано. Маховик моего спасения запущен. Осталось только продержаться несколько недель до прибытия ответа, не выходя из своего павильона и избегая любых контактов с Восточным Дворцом.

Но я совершила одну фатальную ошибку. Я недооценила паранойю Наследного Принца и масштаб его одержимости.