ГЛАВА 8. Фамильное кольцо

Утро, как искренне полагал Мариус, выдалось просто великолепное. Он придумал обоснование для снятия печати с Алайны, написал длинную официальную бумагу специально для Надзора о том, что анализ энергетических полей вокруг Алайны Ритц явил ошибочную постановку печати предыдущим приором, в результате чего не происходило оттока энергии Пелены в пользу Ока Порядка, а скорее наоборот. Поэтому приор Эльдор снял печать, чтобы разобраться как следует в причинах происходящего. Ну, а для того, чтоб разобраться — нужно время, много времени.

Потом почтовик получил записку от Магистра с требованием явиться в кабинет после обеда. Магистр был обеспокоен тем, что неизвестные злоумышленники пытались навредить Оку. У Мариуса еще было время до обеда, чтоб заменить в своем портальном волчке несколько деталей, они давно лежали у него в ящике стола, на тот случай, если след портала все же будет обнаружен. Точку выхода — это Мариус знал точно — определить было невозможно. Зато можно было найти тот артефакт, который этот портал открывал.

Ну и, наконец, Мариус дорвался до сладкого, если все это безобразие можно так назвать. Отвратительно, просто отвратительно так вести себя с беззащитной сиротой. Но он оправдывал себя тем, что, во-первых, ничего дурного он этой сироте не сделал, во-вторых, похоже, сироте все происходящее тоже пришлось по нраву, а в-третьих — это было сложно признать, да, но… выходило так, что он имел в отношении Алайны Ритц самые серьезные намерения, какие только может иметь мужчина его статуса.

Он и сам толком не мог понять, когда именно эти серьезные намерения зародились. То ли когда маленькая птичка обрушила на рыжего мерзавца поднос с посудой, а Мариусу захотелось расколотить скоту физиономию так, чтобы зубами плевался. То ли когда бежал по аллее к дереву, в котором она застряла, упав с головокружительной высоты, надеясь поймать, не дать разбиться. То ли когда прижимал ее к себе, совершенно голенькую, без чувств, с неестественно вывернутым предплечьем. В общем, поздно уже было пытаться понять, когда двуликая воровка перестала быть таковой. Оставалось только признать, что как-то незаметно Алайна Ритц стала очень важной для приора Роутона, и что он в самом деле был готов перевернуть мир вверх ногами, лишь бы ничто и никогда больше не угрожало этой хрупкой девушке с чистыми глазами.

Была ли это любовь? Мариус не знал, да и не очень хотел ломать над этим голову.

Но он был достаточно честен с собой, чтобы верно трактовать собственные желания. И то, что хотелось, чтоб Алайна была рядом, только не в качестве прислуги, и то, что хотелось видеть ее обнаженное тело среди атласных простыней, и не только видеть. Казалось бы, бред какой — желать двуликую. А вот нет, все на самом деле, происходит именно с ним… Горько и смешно. Ненависть, взращиваемая годами, отлетела ненужной шелухой и, казалось, он сам остался обнаженным и беспомощным перед собственными же чувствами.

К исполнению собственных желаний Мариус видел только два препятствия: Святой Надзор и саму Алайну. И если — в чем он убедился этим утром — Алайна хотя бы не испытывала к нему отвращения, то со святым Надзором все обстояло гораздо, гораздо сложнее.

Это было безумием, повернуть против оплота Порядка ради девчонки, которая еще и взаимностью не ответила.

Но у Мариуса уже накопилось достаточное количество вопросов к этому самому Надзору, столько, что уже и ломать себя не приходилось, уже и вопрос не возникал — ну неужели все время ему врали? Похоже, что врали. Но если с намерениями Надзора все чисто, зачем врать?

И, словно вишенка на торте, попытка нападения на Алайну Ритц. Мариус многое бы отдал, чтобы узнать, кому она помешала с той стороны. Но для этого пришлось бы шагнуть за Пелену, а это было бы событие, которое бы точно завершило карьеру приора, равно как и его жизнь. Крагхи по ту сторону обрадуются, попадись им в руки Страж.

* * *

…И вот теперь, шагая по дорожке рядом с Энгером Фирсом, Мариус даже немного тому завидовал. Спокойная, размеренная жизнь, ничего нечеловеческого в крови, никаких крамольных мыслей в голове — вообще, считай, никаких, кроме как сменить поставщика крупы и найти кухарку, которая бы не воровала. Ну еще, быть может, задумки о том, как совершенствовать учебный процесс. Может быть именно поэтому Энгер Фирс и был таким довольным и круглым, и нес перед собой объемное брюшко с воистину неповторимым и неторопливым достоинством.

— Так что ты, собственно, хотел мне сказать, когда отправлял записку?

— Две вещи, Энгер, — Мариус остановился. Они, прогуливаясь у школы, как раз дошли до конца аллеи, засаженной яблонями, дальше начиналось поле для игр. Листва почти вся опала, желто-коричневым ворохом лежала в зеленой еще траве, и удивительно красивое, синее небо просвечивало сквозь плетение искореженных временем и ветрами ветвей.

На поле, с визгом и криками, бегали несколько мальчишек, и они усиленно пинали набитый тряпками мяч. Мариус невольно засмотрелся, ему казалось, что Тиберик тоже там, но потом подумал, что играют мальчики постарше, а Тиб еще маленький.

— Во-первых, хотел узнать, как дела у маленького фьера Ритц.

— Хорошо у него дела, — ответил Энгер, пожимая плечами, — грамоту учит, начали сложение разбирать. Ты был прав, смышленый мальчишка. Знаешь, цепкий такой. С первого раза все запоминает, не нужно повторять часами. Ну и… я исправно получаю письма от его сестры, читаю ему вслух. Знаешь, я очень редко вижу такую любовь. Частенько братья и сестры вообще не общаются, ну вот как я со своими… А тут столько тепла в каждой строчке. Как там, кстати, поживает эта юная фьера?

— Тоже неплохо, — нейтрально ответил Мариус, а сам едва не спросил — а тебе-то что? Но промолчал, улыбнулся.

— Во-вторых, — сказал он, — я бы хотел внести плату за обучение Тиберика вперед, за все десять лет.

Фирс вздернул бровь.

— С чего бы? Я никогда не требую платы вперед.

Мариус усмехнулся.

— Не забывай, у меня должность сопряжена с некоторыми опасностями, Энгер. Сегодня все в порядке, а завтра — прорыв Пелены, рой — и все. Я хочу быть уверен в том, что если со мной что случится… вернее, если меня убьют, Энгер, то я хочу, чтобы Тиб нормально доучился и вышел в люди.

— Как интересно, — Энгер нахмурился, — раньше ты как-то не особо над этим голову ломал. Что происходит, Мариус?

— Ничего. Ровным счетом ничего. Просто… я задумался намедни о том, что Тиберик пока что совершенно беспомощен.

— А сестра его?

— И сестра тоже, — согласился Мариус.

— Так усынови их обоих. Тиберика и юную фьеру, — и посмотрел внимательно поверх очков, — тогда, если что случится с тобой, все твое имущество и приличное содержание перейдет к ним.

— Я бы предпочел не заходить так далеко, — Мариус снова глянул на играющих мальчишек.

И словно раскаленной иглой пронзило сожаление о том, что его так и не родившийся мальчик тоже мог вот так бегать и гонять по полю мяч.

— Я тебя слишком давно и хорошо знаю, — размеренно, словно читая лекцию, произнес Энгер, — и именно поэтому еще раз спрашиваю: что происходит?

— Пойдем в школу, я хочу увидеть Тиберика.

— Угу. Понятно. Вот что я тебе скажу, Мариус Эльдор. Ты можешь ни монетки не платить за Тиба. Он и так доучится в моей школе. Хотя бы в благодарность за то, что ты не дал тварям меня выпотрошить.

— Тогда пусть эти деньги достанутся ему после того, как он выйдет из школы. Чтобы было, на что жизнь начать.

Он запустил руку в карман, достал тщательно упакованный тяжеленький сверок и с силой вложил его в мягкую руку Энгера.

— Вот. Пятнадцать золотых дублонов, этого хватит?

Фирс хмуро покачал головой, спрятал сверток и ничего не ответил. Но Мариус знал, что этой суммы более чем достаточно.

— Нехорошие времена настают, — все же сказал он, — мне хотелось бы, чтоб у этого мальчика была возможность начать нормальную жизнь.

— А у девочки?

Мариус неопределенно передернул плечами. Он понятия не имеет, что случится завтра… нет, даже сегодня, через пару часов. Вполне возможно, что он даже не выйдет живым от Магистра, хотя предпринял все возможное, чтобы этого не произошло.

— Я оставил дома сведения о том, как тебя найти, — хмуро пробормотал он, — наймешь ее на работу, и делов. Но у нее в самом деле не осталось никого, к кому могла бы обратиться.

— Идем, проведаешь Тиберика, — Энгер спрятал в карман деньги, — и не беспокойся, я тебя понял… друг.

Тиберика они обнаружили в коридоре школы, сидящим на подоконнике с букварем. Мальчишка с аппетитом хрустел большим желтым яблоком и неспешно перелистывал страницы. Впрочем, едва завидев Мариуса, он быстро закрыл букварь, соскользнул на пол и побежал навстречу. Крепко, с налету, обнял руками и уткнулся лицом в бедро. Мариус машинально положил ладонь на светлую макушку, хотя хотелось подхватить Тиба на руки. Кто бы мог подумать, что он так привяжется к совершенно чужому малышу? Сердце радостно подпрыгнуло в груди, а горло почему-то сжалось в спазме. В мыслях — все то же. А ведь это мог бы быть и его сын, если бы сука Ровена его не убила.

— Ниат Эльдор, — малыш задрал сияющую мордаху, — я так соскучился. А где Алечка? Она тоже здесь?

— Она дома, — стараясь говорить ровно и сдержанно, ответил Мариус, — да и я не планировал сегодня приезжать, Тиб. Просто позвали в столицу по делам, и я решил, что будет неплохо, если загляну к тебе.

— У, — только и сказал Тиберик, явно неохотно отлипая и восстанавливая дистанцию. Потом поглядел на Фирса, коротко поклонился. — Ниат директор.

Энгер потер пухлые ладони, нерешительно глянул на Мариуса.

— Ну, я пойду? Вы можете выйти в сад, но не задерживайтесь. Скоро обед.

— Пойдем? — спросил Мариус.

— Да, идем, — Тиб сразу же вцепился ему в руку, — спасибо, ниат директор.

Они вышли через главный вход, спустились по ступеням. Мальчишки, что до этого гоняли мяч, прервали свое занятие, и Мариус понял, что его появление в школе произвело на учеников некоторое впечатление.

— Тебя здесь не обижают? — осторожно спросил он у Тиба, который шел рядом вприпрыжку.

— Нет, ниат Эльдор. Я ж всем сказал, что вы — из Святого Надзора и того, кто меня обидит, посадите в подземелье.

— Ах ты, шельмец, — беззлобно сказал Мариус и невольно улыбнулся, — так это они сейчас меня разглядывают?

— Ну и пусть смотрят, — проворчал малыш, — будут знать, что я не вру.

— Это верно, да, — Мариус поправил лацкан форменного сюртука, черного, с золотыми шнурами приора. — Тебе здесь, хорошо, Тиб? Я выбрал самую лучшую школу из тех, куда мог тебя определить. Есть, конечно, и другие школы, но туда берут не всех. Только детей из благородных семей, понимаешь?

— Мне здесь нравится, — Тиберик догрыз яблоко, вырвал руку и побежал, выбросил огрызок в урну, — ниат директор добрый. Мне нравится, что я буду уметь читать. Алечка пыталась мне буквы показывать, но у нее не получалось так хорошо, как у фьера Риззо… Скажите, ниат Эльдор, а мне можно будет на зимние каникулы к вам домой приехать?

— А тебе уже и про каникулы рассказали?

— Конечно, как же без этого. Так можно? — и с такой мольбой заглянул в глаза, что Мариусу стало больно и горько. Пообещать? Но кто знает, чем закончится все то, во что он ввязывается?

А потом мысленно махнул рукой.

Если он проиграет… Если его убьют… К чему об этом думать маленькому Тиберику? Пусть верит в то, что все будет хорошо. Пусть живет мыслями о том, как снова встретит Марго и будет сидеть на стуле, болтать ногами, а старая нянька поставит на стол тарелку с румяными пирожками.

— Ну разумеется, можно, — сказал Мариус, — я буду тебя ждать. И Алечка будет тебя ждать. Мы все… будем.

— Я нарисую вам рисунки, — серьезно объявил Тиберик, — и подарю, как приеду на каникулы. А еще нас научили делать коробочки из картона. Ниат Эльдор, я вам сделаю таких двадцать коробочек, и вы туда будете складывать грифели и перья.

— Это было бы здорово…

А сам снова подумал о том, какой сукой оказалась его бывшая женушка. И то, что, выходя ночью из спальни, он застал ее на пороге пьяной и растирающей по покрасневшему лицу слезы, не трогало ни капли. Он ее тогда взял под руку и отволок вниз, к гостям, чтобы передать новому мужу. Надо сказать, благоверный был не в восторге и постарался поскорее удалиться с бала.

Мариус полез в карман, достал два больших круглых леденца и протянул их Тиберику.

— Держи.

— Спасибо.

Смотреть в сияющие глазенки было просто невозможно, Мариус понял, что у самого перед глазами все подозрительно расплывается.

— Старайся здесь, Тиб, — сказал он торопливо, — и, знаешь… если со мной что-то случится, то держись поближе к ниату директору. Он поможет.

— А что может случиться?

Мариус скрипнул зубами. Вдаваться в объяснения не хотелось, но, но…

— Все, что угодно. Понимаешь ли, человеческое тело очень хрупкое. Ты, кстати, тоже постарайся об этом помнить.

— Ничего с вами не случится, — уверенно объявил Тиберик, — я точно знаю. Я буду по вам скучать, ниат Эльдор, приезжайте ко мне. И Алечку берите. Я вас всех очень люблю.

— Я… тебя тоже люблю, маленький.

И он все-таки подхватил Тиба на руки, прижал к себе, уткнулся носом в шею, вдыхая совершенно детский и чистый запах, и глубоко в душе недоумевая тому, как сам настолько глубоко привязался к малышу.

— И мы поедем в Роутон, на каникулах. Пойдем в кофейню, купим тебе пряник-лошадку.

— И Алечку с собой возьмем?

— Конечно, возьмем. И ей лошадку купим.

— А она еще прошлую не съела… Я видел, что она ее завернула и хранит у себя.

— Ну, раз она не ест лошадок, купим ей просто пирожных. Корзиночек с кремом.

— Если вы ей скажете, она съест и лошадку, — Тиб довольно улыбался, шагая рядом. Он крепко держал Мариуса за руку, — она вас послушает. Вас нельзя не слушать.

А Мариусу было тепло и хорошо, как будто внутри все ярче разгоралось крошечное солнце. Его личное солнце, не зависящее ни от кого.

— Я не хочу ее заставлять, Тиб. Я хочу, чтобы она сама решила.

— Алечка никогда не решится.

— А вдруг?..

* * *

Он покинул школу, чувствуя себя совершенно несобранным, растрепанным и почти счастливым. До визита к Магистру оставалось два часа, и Мариус решил провести их с пользой. Ему совершенно не хотелось думать о том, что скоро, очень скоро придется сидеть в кабинете магистра и выслушивать… очередную ложь? Мариус даже предположить не мог, что будет рассказывать тот, кого он всю сознательную жизнь почитал как родного отца. И ему не хотелось об этом думать, он отогнал мрачные мысли. Хотелось думать про синюю птичку, запертую дома. Про то, что вечером они обязательно увидятся, и она снова будет отчаянно краснеть и опускать глаза, а он будет изо всех сил пытаться сдержаться, чтоб не спугнуть ее. Она ведь боится, до сих пор боится — и в этом нет ровным счетом ничего странного, учитывая обстоятельства их знакомства.

Но дело шло к обеду, а там и до встречи с Магистром оставалось недолго. Мариус брел пешком от школы Фирса к главной резиденции Святого Надзора, мимоходом отмечая, как полысели макушки золотых кленов, а солнце отражается в витражах Храма Прибежища Пастыря. Под ногами шелестели опавшие листья, в отдалении цокали подковы по каменной мостовой, скрипели повозки, покрикивали возницы. Как-то получилось, что он свернул в довольно тихий переулок и пошел вдоль ряда лавок с широкими окнами, где был выставлен товар.

Товар по большей части мог заинтересовать женскую половину человечества, и Мариус вдруг решил, что он мог бы что-нибудь купить Алайне. Что-нибудь этакое, особенное, что могло бы ее заинтересовать. И одного воспоминания о графитово-серых глазах, в глубине которых отблески внутреннего света, хватило, чтоб ноги сами понесли в ближайший магазин.

Это оказалась лавка сладостей. Пропахшая шоколадом, ванилью, корицей, с конфетами в вазочках под стеклом, с разноцветными леденцами в больших банках, с нежно-кремовыми бархатными портьерами и молоденькой продавщицей в темно-коричневом, цвета крепкого кофе, платье.

Мариус даже остановился в растерянности. Он уже и забыл, когда в последний раз что-либо покупал в подобных местах. По большей части, пока жил при резиденции Надзора, ему и так все приносили — но это были отнюдь не сладости. А так-то Марго и Робин ездили за покупками.

Потом он все же шагнул ближе к прилавку и принялся рассматривать конфеты, выставленные на стеллажах. Продавщица заулыбалась, смешно выкатывая рыбьи глаза, и подплыла ближе.

— Чем могу помочь, благородный ниат?

— Можете, да, — пробормотал Мариус, теряясь в бесконечных коробочках, украшенных золотой и серебряной фольгой, сушеными кружками лимонов, веточками шиповника и лаванды.

— Мне нужен подарок для юной ниаты, самый изысканный, самый вкусный.

— Какие сорта шоколада предпочитает ниата?

Вопрос поставил Мариуса в тупик. Он понятия не имел, что там любит или не любит Алайна, а выяснить как-то не случилось.

— Элитный горький, — осторожно подсказала продавщица.

— Нет, точно не горький.

"Ей и без того бывало горько", — подумал про себя.

— Что-нибудь послаще, но чтоб изысканно.

Девушка поднялась по маленькой лесенке и сняла с полки несколько небольших, размером с ладонь, коробочек. Быстро расставила и на прилавке и аккуратно открыла, а Мариус понял, что безнадежно отстал от жизни — по крайней мере, от этой ее стороны.

Перед ним как будто открыли сундучки с сокровищами: в аккуратных гнездышках из золоченой бумаги лежали шоколадные конфеты такой мудреной формы, что у него самого никогда не хватило бы фантазии сделать что-либо подобное. Спирали, рюшечки, шарики, звездочки из шоколада разных оттенков украшали каждую конфету. Кое-где шоколад блестел как будто вскрытый позолотой, а кое-где — словно был только что вылит из меди.

— Красиво, — невольно сказал он.

— Внутри дробленый орех, пралине, вишня, вымоченная в ликере.

— А просто с ликером нет? — Мариус вдруг подумал, что не прочь напоить синюю птичку и посмотреть, что будет.

— Нет, — девушка удрученно покачала головой, — и потом, ниат, кто ж берет чистый ликер для юной ниаты?

— Хорошо. Беру вот это, — Мариус ткнул пальцем в наиболее приглянувшийся сундучок, — упакуйте получше. Я могу их нести в кармане?

— Разумеется, ниат. Хоть за пазухой. Настоящий, качественный шоколад почти не тает от температуры тела.

Потом он расплатился и пошел дальше, к резиденции Надзора. Башня, в которой якобы хранилось Око Порядка, уже была видна над крышами. Аллея, откуда к самой вершине летала Алайна, была по другую сторону.

Мариус вздохнул. И в который раз, пытаясь осмыслить происходящее, задавался одним и тем же вопросом: зачем Магистру все это, чего добивается. В том, что он слегка привирал насчет самого дорогого артефакта в истории Земель Порядка, Мариус уже убедился. Конечно, так и не было ясно, что ж за мужчина лежал на алтаре вместо артефакта, но самое главное — то, что Мариус уже знал, что магистр лжет. Тут и смерть Фредерика перестала быть случайной: если кто-то видел, какие именно книги читал архивариус, и потом передал Магистру, а тот, в свою очередь понял, что Фредерик слишком близко подобрался к некоторым секретам Надзора, ничто не мешало заставить одного из пленных крагхов убить чересчур любопытного.

Пленные крагхи у Магистра были, и немало.

Мариус знал, что их держат в клетках в подземельях, что под фундаментом резиденции.

Некоторых крагхов использовали в учебных целях. Вскрывали заживо, когда надо было учить Стражей. Или выгоняли на арену со связанными крыльями. Или даже не со связанными, но на цепи. В конце концов, Стражей нужно было готовить, а для этого были необходимы тренировки. Сам Мариус убил не одного крагха, и далеко не одного двуликого, потому что так было нужно… И потому что сам он считал, что так правильно. То, что осталось от его семьи, намертво въелось в память, не вытравить ничем. А теперь вот вся картина мира пошла мелкими трещинами, начала осыпаться под ноги. И Пастырь ведает, чем все закончится.

Перед высокими воротами резиденции Мариус помедлил, собираясь с мыслями. Он шел беседовать с самим Магистром. И — нет, он не собирался ни задавать глупых вопросов, ни спорить, ни что-либо доказывать. Он планировал слушать и запоминать, чтобы потом обдумать на досуге.

Толкнул тяжелую створку из потемневшего от времени дуба.

Над головой сомкнулись высокие звездчатые своды. Отдали честь стражи, стоящие на часах. И Мариус решительно пошел дальше, вслушиваясь в звуки собственных шагов.

Здесь было тихо, очень тихо. Сумрачно. Просторно. Многочисленные колонны, на которые опирались своды, были лишены каких-либо украшений, словно повторяя один из девизов Надзора "Отринув роскошь укрепляю веру". В том, что далеко не все были согласны с этим высказыванием, Мариус уже убедился на собственном опыте.

Он миновал холл, прошел по узкому и темному коридору, поднялся на третий этаж и, наконец, остановился перед дверью в кабинет Магистра. Глубоко вдохнул и постучался.

— Входи, — раздалось изнутри.

Мариус подчинился, но, уже переступая порог, все же сбился с шага: у письменного стола Магистра, на полу, сидел крагх.

Это было нечто новое. Появилось дурное предчувствие, которое Мариус усилием воли задавил, выбросил прочь из головы. Чтобы там не замыслил Магистр — спасение в спокойствии и уверенности.

Он коротко поклонился наставнику, пренебрежительно скользнул взглядом по скорчившемуся крагху. Чудовище было довольно молодым, оперение — пестрым, черные перья мешались с ярко-синими. И глаза, серые. И когти черные, загнутые. А лицо — изможденное, но самых правильных очертаний. Почти как у Алайны. На шее крагха был застегнут ошейник повиновения, и от него тонкая цепочка тянулась к рукам Магистра.

— Проходи, — с усмешкой сказал Магистр, — как тебе моя птичка?

Мариус посмотрел прямо в глаза учителю, мысленно повторяя, что его спасение — в спокойствии.

Сказал невозмутимо:

— Не понимаю, зачем вам эта тварь. Здесь, в кабинете.

Красивое, но такое неподвижное лицо Магистра исказилось в недоброй ухмылке — а Мариусу показалось, что вовсе не кожа у магистра, а белая резиновая маска. Сдерешь ее — а там кость, старая, давно лишившаяся плоти…

— Сейчас поймешь, — ответил Магистр, и крагх поежился, опустил взгляд, чтобы не смотреть на Мариуса, — садись, поговорим.

Мариус пожал плечами, сел в кресло. Его ноги оказались очень близко к крагху, и Мариус уже прикидывал, что делать, если тварь все же попытается укусить или схватить когтистой лапой, но крагх потянул носом воздух, принюхиваясь, а потом сжался в комок, словно желая держаться от Мариуса подальше.

— Сегодня ночью кто-то пытался проникнуть в башню, где хранится Око Порядка, — тяжело роняя слова, сказал магистр, — что думаешь об этом?

— Злоумышленники. Еретики, — Мариус пожал плечами, — они были и будут, Магистр. Их следует найти и подвергнуть соответствующему наказанию. Но, право же, башня хорошо охраняется. Должна охраняться.

Магистр махнул рукой.

— Это была не просто попытка, Мариус. Я провел расследование, и стало понятно, что еретик, посягнувший на святыню, был не один. Они прибыли порталом, их, скорее всего, было двое. Один человек, второй — двуликий… И двуликий, перекинувшись, пытался забраться в башню сверху. Остались отпечатки на энергетическом профиле башни.

— Воистину, нет предела коварству и наглости еретиков, — согласился Мариус.

— Воистину, — эхом повторил Магистр, сверля его темным взглядом, — беда в том, Мариус, что это был кто-то из наших. Представляешь? Среди доблестных хранителей Порядка — предатель. Тяжко мне видеть все это.

— Почему вы так думаете? — Мариус иронично приподнял бровь. Хотя уже и сам знал ответ, почему.

— Да потому, что простому люду неизвестно, что Око Порядка хранится именно в башне.

Магистр помолчал, затем сцепил пальцы шалашиком, оперся на них подбородком.

— Я докопаюсь до истины, — негромко сказал он, — тем более, что есть свидетель совершенному преступлению. Представляешь, что могло бы случиться, если бы пострадало Око Порядка? Пелена обрушилась бы, твари роя хлынули бы сюда, раздирая и пожирая все живое…

— Свидетель?

Мариус невольно сжал пальцы на подлокотниках.

"Сиди смирно. Сиди, твою мать. Еще ничего неясно, еще рано паниковать".

— Свидетель, да, — ответил Магистр, — вот он, перед тобой сидит. Моя личная птичка. Иногда бывает полезен. Я отпускаю его полетать по ночам вокруг резиденции, и в ту ночь он как раз там был. Там, откуда ушли в портал еретики.

Мариус, придав лицу самое равнодушное выражение, посмотрел на скорчившегося крагха и встретил его настороженный взгляд.

— Он видел кого-то?

— Не видел. Но, ты ведь знаешь, у крагхов изумительное обоняние. Запах остался, Мариус. Так что я могу узнать еретиков по запаху.

— Хорошая проверка, но… как по мне, так результат сомнителен, — уверенно сказал Мариус.

В это время Магистр медленно поднялся и обошел стол. Остановился над крагхом, а потом, схватив того за ошейник, резко дернул вверх, заставляя подняться на ноги. Несомненно, это была мужская особь — отличная, породистая особь крагха. Широкая грудь, узкие бедра, обмотанные тряпкой. Да он ростом не уступал самому магистру, но в руке величайшего мага Порядка повис тряпкой.

— Так что теперь, Мариус, эта тварь обнюхивает всех моих посетителей. Перенюхал тех стражей, что сегодня в резиденции, теперь вот и до тебя очередь дошла.

Мариус безразлично пожал плечами, хотя спокойствие ему ох как дорого давалось. Крагх не просто так принюхивался. Неужели запомнил?

— И вы доверяете тому, что скажет вот это? — Мариус говорил невозмутимо и чуточку брезгливо.

Магистр хмыкнул.

— Он послушная птичка. Он знает, что я ему крылья выломаю, если не будет слушаться… Ну так что, Мариус, ты готов пройти эту символическую проверку? Тебе ведь нечего опасаться.

— Разве что ваш нюхач меня обслюнявит.

Мариус тоже поднялся на ноги, уже прикидывая, что делать дальше. Сцепиться с Магистром? Пока бесполезно. От магистра так и разило магией, он как будто насосался ею под завязку, и был готов разнести в клочья любого, кто посмеет перейти дорогу. Спасаться бегством? Но так он поставит под удар Марго, Робина… И свою птичку, которая оказалась так дорога.

Магистр легонько подтолкнул к нему крагха.

— Давай, нюхай.

— Вы меня тоже подозреваете? — подпустив в голос капельку трагизма, поинтересовался Мариус, — а ведь я всегда верно служил Надзору.

— Как бы тебе объяснить, Мариус… Я всех подозреваю. Поэтому переверну Надзор вверх дном, но предателя найду.

Крагх мелкими шажками приблизился, и внезапно его лицо оказалось напротив лица Мариуса. Ноздри тонкого, хищного и уже не раз ломаного носа затрепетали. Зрачки расширились — и Мариус увидел в черных глазах крагха такое злобное торжество, что едва не отшатнулся. Но… сдержался.

Он скажет, что тварь солгала.

Магистр должен, должен поверить своему лучшему ученику — иначе все без толку. И смерть Фредерика тоже.

Магистр отвернулся, отошел к окну.

— Давай, работай, тварь. Иначе я тебе крылья буду наживую выдирать.

Крагх дрогнул. И, не разрывая зрительного контакта с Мариусом, шумно засопел.

"Если только прекрасное обоняние крагхов — не выдумка, то… то все".

Или напасть на Магистра и умереть, или подставить под удар всех тех, кого любил.

Хорошо еще, что Тиберик в школе остался…

Мариус с трудом осознал, что крагх едва слышно выдохнул:

— Береги ее.

Медленно шагнул назад.

Повернулся к Магистру и, топорща перья, пробормотал:

— Нет, хозяин. Это не он. Не его запах.

— Уверен? — Магистр вновь повернулся к ним, окинул Мариуса пристальным взглядом.

— Уверен, хозяин.

И крагх снова опустился на пол, на корточки, обнял себя крыльями и закрыл руками лицо.

Магистр, подходя к Мариусу, беззлобно пнул крагха в бок носком сапога.

— Ну, вот видишь. Неприятно, да. Но я всех проверяю. Ну, ну, Мариус, неужели ты теперь будешь обижаться? Брось, ты ж мне как сын.

— Мне печально, что вы проверяете своего "как сына" при помощи твари, — холодно ответил Мариус, — простите, Магистр, но сейчас мне лучше уйти.

Не скажешь же ему, что колени дрожат, а спина взмокла под сюртуком.

— Понимаю, — Магистр выглядел удрученным, — я буду тебя ждать послезавтра. Я поручаю тебе вести расследование этого инцидента. Я ведь никому так не доверяю, как тебе.

— Но все же проверяете, — Мариус кивком обозначил поклон, — впрочем, вы правы, Магистр. Никому нельзя доверять полностью. Но мне в самом деле жаль, что вы подозреваете даже меня. Меня, который всегда так верно вам служил.

А сам, глядя на Магистра, думал — сколько ж тебе лет, а? И почему за все эти годы ты не меняешься?

— Иди, — Магистр махнул рукой, — помни, послезавтра. Начинаем формальное расследование. Я не могу этого так оставить, Мариус. Не могу позволить всем желающим лазить в башню. Единственной поломки настроек Ока Порядка хватит, чтобы рой пожрал всех — и женщин, и детей, и стариков. Они не пощадят никого.

Мариус мазнул взглядом по крагху — на губах чудовища мелькнула как будто улыбка.

Грустная такая, вполне человеческая улыбка.

"Береги ее", вот что он сказал.

Не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы понять, о ком шла речь. А на нем запросто мог остаться запах Алайны Ритц, и крагх мог этот запах почуять.

Мариус еще раз поклонился и вышел из кабинета, уже нащупывая в кармане портальный волчок.

* * *

Портал выплюнул его в яблоневом саду, в самую сердцевину смородинового куста. Пришлось выбираться, а потом отряхивать форменный сюртук от налипших былинок. Руки тряслись. Напряжение от встречи с Магистром схлынуло, оставив после себя усталость и голодную, злую пустоту на сердце. Куда ты лезешь, Мариус? Он сожрет тебя с потрохами, и не только тебя — а всех, кто тебе дороги. И даже если священная миссия Надзора — не более, чем красивая выдумка, прикрывающая неблаговидные помыслы того же Магистра — и что дальше? Что можно с ним сделать, с Магистром? И не падет ли Пелена, если с Магистром что-то случится?

Мариус опять ощущал себя слепым и беспомощным котенком, который пробирается меж горящих углей. Один неверный шаг — и все.

А потом, бредя по саду, увидел Алайну Ритц.

Она была снова одета в старую одежду Робина и собирала граблями опавшие листья, делая это с грацией балерины. Со своего места Мариус видел только ее спину, и то, что куртка и штаны Робина безнадежно ей велики. Ему вдруг захотелось, чтобы она обернулась, почувствовала его взгляд — и вместе с тем какое-то щемяще-нежное чувство наполнило его, заставляя ускорить шаг. Было в Алайне нечто такое, что притягивало, заставляло желать прикосновений, даже самых невинных, взглядов, ее тихого, чуть хриплого шепота. И Мариус с отстраненной решимостью человека, делающего шаг в пропасть, шел навстречу — и совершенно не хотел сопротивляться этому зову. Да что там, ему было достаточно одного взгляда этих серых глаз, чтобы ощутить крылья за спиной.

Он усмехнулся про себя — мало тебе человеческих женщин? Любая из них готова хоть завтра под венец. Но нет. Тебе подавай двуликую. Ты готов поступиться и без того шатким равновесием этого мира, чтобы сделать ее жизнь такой же, как жизнь обычных людей. Большой оригинал ты, Мариус Эльдор, вот кто. Ну и наплевать.

В конце концов, почему он должен отказывать себе в маленьком счастье?

А в том, что Алайна в состоянии подарить ему это маленькое счастье, Мариус отчего-то не сомневался.

…Она все-таки обернулась. Но не на взгляд, на шелест травы и листьев под ногами. Испуганно вытянулась в струнку, схватилась за грабли так, словно они были ее единственной защитой от страшного приора Надзора.

— Ниат? Простите, я…

Мариус, не замедляя шага, подхватил ее за талию, прижал к себе и закружил. Грабли с глухим стуком упали. После кабинета Магистра, после того, как подвергся проверке, Алайна была как глоток чистого воздуха. Она словно тянула его из смрадной болотной жижи наверх, туда где синее, умытое небо и яркое солнце. Это было странно, непривычно. С Ровеной он и близко ничего подобного не испытывал.

— Что вы делаете? — пискнула двуликая, неловко упираясь локотками в грудь и предпринимая слабую попытку вырваться, — увидят же…

— Ну и что?

Мариус поймал себя на том, что вот сейчас, сию минуту, ему не хочется ее отпускать. Наоборот, хочется прижимать к себе, ощущать под руками тонкое, но сильное тело, зарыться пальцами в шелковистые волосы, уткнуться носом в шею. Если бы он мог дышать Алайной, но точно не мог бы надышаться.

И вдруг его накрыло волной страха. Какой же он идиот. Поди, Алайна его ненавидит — за то, что причинил боль, ослепший в собственной ненависти, за то, что хотел отрубить руки. Ну, а то, что покорно терпит все его прикосновения — так рабыня же, куда денешься.

Он отстранился, тревожно вглядываясь в раскрасневшееся лицо девушки, ловя ее взгляд. Алайна Ритц смотрела смущенно, сердито, но — не зло. Хотя бы без ненависти. И это обнадеживало, что когда-нибудь… когда-нибудь ей будет с ним хорошо. По-настоящему.

…Если оба они доживут.

— Что вы творите, — едва слышно сказала она, — что Марго подумает, Эжени?

Мариус фыркнул.

— Твоя Эжени могла бы что-либо думать по этому поводу, если бы не таскалась каждый вечер к Эндрю. А Марго плохо видит. Будет думать, что я тут обнимаюсь с мальчиками.

Щеки Алайны из розовых сделались пунцовыми, и она опустила взгляд в траву. Как будто туча набежала на солнце.

— Нет. Смотри на меня, — Мариус поднял ее лицо за подбородок, продолжая прижимать к себе, — я тебе противен?

— Нет, что вы.

— Тогда просто смотри на меня, — это он прошептал уже ей в губы, — я хочу, чтобы ты меня не отпускала. Хочу тобой дышать, понимаешь?

Алайна растерянно замотала головой.

— Но вы… это же… почему, ниат?

— Мариус.

У нее были пушистые черные ресницы, похожие на крылья птиц, и когда Алайна смущалась, это выглядело так завораживающе, что Мариус был готов наблюдать за ее лицом целыми днями напролет.

— М-мариус, — дрожащим голосом повторила она, — я… вы все это серьезно?

— А что, похоже на шутку?

— Но я…

— Брось.

— Но я не могу, вот так, вдруг, ответить вам взаимностью, — твердо сказала Алайна.

— Но я могу на нее рассчитывать? — в тон ей спросил Мариус, хотя внутри все дрожало. Пастырь. Да он в кабинете Магистра так не трясся, как перед этой двуликой девчонкой.

Алайна снова опустила глаза. Теперь даже кончики ушей покраснели.

— Да, можете.

Внутри пыхнул, расцветая, огненный цветок. Не обжигая, нет. Согревая, заставляя мир вокруг выглядеть светлее, ярче.

— Пойдем со мной, — хрипло сказал Мариус и потащил свою птичку в старую беседку.

Она даже не спросила — куда. Просто пошла с ним.

* * *

Беседку строил отец Мариуса. Нанял двух каменщиков и архитектора, в результате между грушей и старой, кривой сливой появилось воздушное строение, облицованное мрамором. Мариус хорошо помнил, как бегал смотреть на стройку и как уронил на ногу кусок мрамора, отбил ноготь, и потом два месяца ходил с черным синяком на пальце. Потом беседка пустовала, потому что семьи Эльдор не стало, а единственный оставшийся в живых мальчик уехал в столицу, в резиденцию Надзора, чтобы стать одним из Стражей. А когда Мариус вернулся домой, все как-то завертелось, не до беседки было. Но скамья оказалась целой, а мраморное кружево пропускало солнечный свет. В общем, вполне приличное место для разговора с глазу на глаз.

Мариус уселся на скамью, потянул к себе свою птичку. Алайна предприняла попытку разместиться рядышком, но он уже силой усадил ее себе на колени.

— Там холодно, хвостик свой застудишь.

И теперь, когда она сжалась комочком у него на руках, их лица оказались напротив. Было видно, что Алайна жутко стесняется всего происходящего, что совершенно не привыкла к подобному вниманию со стороны мужчины — но это заводило куда сильнее, чем голая красотка, танцующая на столе. Мариус даже облизнулся невольно, вспомнив вкус ее кожи, то, как он добрался до небольшой, очень аккуратной девичьей груди.

Захотелось повторить, прямо вот сейчас.

Зря он ее на руки взял, пусть бы рядом посидела. А еще лучше — постояла на расстоянии двух шагов.

— Посмотри на меня, — попросил он, — я же не делаю с тобой ничего плохого. Боишься? До сих пор?

На сей раз Алайна подняла взгляд, посмотрела прямо и строго.

— Я не знаю, чего от вас ждать.

— От тебя.

— Хорошо… Я… — сглотнула судорожно, — вы… ты меня ненавидел. А теперь вот… мне не верится, что так бывает.

— Еще не так бывает. Что тебя еще смущает?

— Все смущает, — буркнула она, — так не бывает. И чем больше я обо всем этом думаю, тем больше кажется, что это все не со мной.

— А в башню тоже не ты летала? — посмеиваясь, Мариус полез в карман за конфетами. Почему-то рядом с Алайной ему было легко и спокойно. Совершенно недопустимо спокойно, учитывая все нюансы происходящего.

— Я, — тихо сказала она. И уже тревожно: — вы были у Магистра?

Мариус положил ей на колени коробочку с конфетами, с удовольствием наблюдая за тем, как на лице Алайны расцветает недоверчиво-радостная улыбка.

— Это мне?

— Ну, я же был в столице. Мне хотелось что-нибудь тебе привезти… Ты ведь любишь конфеты? Все девушки любят сладкое…

— Люблю, — тонкие пальчики осторожно потянули за кончик кофейно-коричневой ленточки, — спасибо. Но таких… я никогда не ела.

Алайна осторожно, затаив дыхание, открыла картонный сундучок и восхищенно вздохнула. Потом покосилась на Мариуса:

— А вы будете?

— Буду, если ты меня покормишь, — он усмехнулся, — а потом мы пойдем домой, и там я заем конфеты приличным куском ветчины.

Алайна осторожно подцепила двумя пальцами шоколадное чудо, повернулась к Мариусу.

— Вот, возьмите.

— Э, нет. Что значит — возьмите? Во-первых, возьми. Во-вторых, я хочу, чтобы ты сама меня угостила. И не надо ничего говорить о том, насколько это неприлично. Нас все равно никто не видит.

И, видя, что она колеблется, закусывает губу, добавил:

— А если ты меня покормишь, я тебе еще кое-что расскажу.

— Это нечестно, — и она вдруг улыбнулась.

Потом поднесла конфету к губам Мариуса, а он послушно взял ее зубами, не забыв при этом совершенно провокационно прихватить губами ее пальчик.

— Ай, что вы делаете, — Алайна отросшие волосы заправляла за уши, и было видно, как эти уши краснеют.

— Я бы еще и не то сделал, — честно сказал он, — но, поскольку мы с тобой прилично общаемся, то рассказываю. Я заглянул к Тиберику в школу. У него все хорошо, он учится. Я обещал, что заберу его на зимние каникулы. Довольна?

— Спасибо, — Алайна снова улыбнулась, а Мариуса кольнуло осознание того, что он вел себя с ней, как скотина. На шею наступил. В тюрьму отволок и истерично требовал удвоенной порции наказания.

— Ну, раз довольна, с тебя еще конфета.

— Точно так же?

И в серых глазах девушки впервые появились лукавые искорки.

— Абсолютно так же, если хочешь услышать продолжение истории.

Еще одна конфета. Мариус не любил сладкое, но таким образом был готов поглощать его ящиками. Он взял руку Алайны в свою и мягко поцеловал ее в центр ладони. Почувствовал, как она напряглась всем телом — а потом расслабилась. Возможно, так она перестанет бояться?

— Я был у Магистра, — сказал он, — и там меня ждал неприятный сюрприз. Оказалось, что глава Надзора время от времени отпускает полетать своих пленных крагхов, и один из них был свидетелем нашей с тобой романтической прогулки. Может быть, не видел, но запах запомнил. Теперь Магистр заставляет крагха всех перенюхивать, чтоб найти предателя.

Тонкие руки Алайны задрожали, да она сама вся затряслась, словно листок на ветру.

— И что ж теперь?

Мариус пожал плечами.

— Не знаю. Но дело в том, что проверку я прошел. Тот крагх… он меня обнюхал тщательно, судя по всему, узнал и… соврал магистру.

— Отчего бы?

Он вздохнул, положил голову на плечо девушке.

— Не знаю, птичка. Но, похоже, он почуял твой запах на мне, потому что попросил тебя беречь. Очень тихо, знаешь ли, но вполне членораздельно. Отсюда напрашивается вопрос: кто ты, Алайна Ритц? Как оказалась в Роутоне? Судя по всему, в твоей сохранности заинтересованы…

— Значит, в дом проник крагх Магистра? — тихо спросила она. — если кто-то хочет меня защитить, то кто тогда хочет убить? Да и меня ли?

Мариус с наслаждением вдыхал ее запах, свежий, с нотками яблок и жимолости. Хотелось закрыть глаза и сидеть вот так, не шевелиться, не думать ни о чем.

— В дом залез крагх из-за Пелены, — уверенно ответил он, — все, что у магистра, с ошейниками.

— Как и я, — грустно отозвалась Алайна.

— Если я его сниму, все станет совсем… вызывающе. Я не могу его снять, милая. Если тебя увидят без него, то возникнут уже серьезные вопросы у того же судьи.

— Я понимаю, — прошептала она и поникла.

— Ну, не печалься. Что-нибудь да будет. Правда, надо всем этим заниматься осторожно, чтобы самим уцелеть.

— Магистр — не тот, за кого себя выдает? — и в серых глазах блеснула сталь.

— Еще рано делать выводы. Я слишком мало знаю о происходящем.

— Я начала рисовать того мужчину, что был на алтаре в башне, — сказала Алайна, — не уверена, что получится идеально, но сходство точно будет. У меня хорошая память.

— Ну, вот и умница. Возможно, кое-что прояснится из твоего рисунка. Возможно, я где-то встречал этого человека.

Ему совершенно отчетливо захотелось прижать ее к себе покрепче, эту птичку. Но — взял себя в руки.

— Что ж ты не ешь конфеты? Ну-ка, давай.

Сам взял одну, всю в золотистой пыли, поднес ее к губам девушки. Она послушно приоткрыла их, цапнула конфету зубами и зажмурилась.

— Вишня в ликере.

— Люблю и то, и другое, — сказал Мариус. Мелькнула мысль о том, что ему бы сейчас точно не помешала рюмка-другая чего покрепче, особенно после встречи с Магистром. А потом он выбросил из головы все мысли, подался вперед и легонько поцеловал Алайну.

Восхитительный, просто восхитительный вкус вишни и сладкого ликера на ее губах.

Не спугнуть бы…

Но, похоже, птичка немного освоилась и даже положила руку ему на плечи, приобнимая за шею. Мариус застыл, прижимаясь лбом к ее лбу. Она его обняла.

— Позволь мне тебя поцеловать, — прошептал быстро, — по-настоящему поцеловать. Хочу сделать тебе хорошо.

В ее взгляде мелькнула тревога. Мелькнула — и утонула в бесконечной графитовой глубине. Алайна медленно кивнула.

Рядом с ней он делался сам на себя не похож. Мозги выключались, как будто кто-то накрывал колпаком плошку с лайтерами. И воцарялась тьма — приятная, бархатная, пряная, с привкусом сладких яблок. Во тьме этой… Ох, что там творилось, в этой тьме. Это не имело ничего общего ни со здравым смыслом, ни с полученным воспитанием, ни с привычной сдержанностью. Даже с Ровеной, которую, как считал, искренне любил, такого никогда не было. С Ровеной… выходит, вообще все было чисто механическим, не затрагивающим ничего в глубине. Ну да, красивая женщина с красивым телом. Восторг, восхищение, вполне естественное желание обладать. И все. А рядом с этой птичкой Мариус окончательно терял себя самого, растворяясь в сладкой тьме, уподобляясь несомому ветром листку. Что она с ним сделала, Алайна Ритц? Когда успела? Что такого было в ее мягких, совершенно непорочных, но при этом таких развратных губах? В ее легких руках? В ее запахе?

Он не знал и не хотел знать.

Только удивлялся тому, как быстро и незаметно все это произошло с ним. Со Стражем Надзора, который ненавидел всех двуликих этого мира.

Мариус честно старался не распускать руки. Просто целовал Алайну, глубоко, нежно, насколько получалось. Но каким-то образом рубашка, одетая на девушку, расстегнулась, и вдруг Мариус осознал, что его синяя птичка уже просто распластана спиной на скамье, стискивает побелевшими от напряжения пальцами полированные доски. Глаза Алайны были закрыты, ресницы трепетали, с полуоткрытых губ срывалось рваное дыхание, перемежаемое тихими стонами наслаждения. А сам он, срываясь в кромешный мрак, ласкал ее грудь, губами, языком, дурея от запаха девичьего тела, от ощущения бархатной кожи под подушечками пальцев. И хотелось большего, раздеть ее до конца, раздвинуть стройные бедра и, наконец, сделать ее своей, навсегда. Но так было бы неправильно. По крайней мере — не здесь, не в этой беседке и не на скамейке.

Или все же?..

Когда он добрался до застежек ее штанов, Алайна дернулась всем телом, посмотрела на него затуманенным взглядом.

— Пожалуйста…

И было неясно — что — пожалуйста. То ли остановиться, то ли продолжать.

Она что-то еще пискнула, но Мариус просто закрыл ей рот поцелуем, а сам, скользнув рукой под жесткую ткань старых штанов, нащупал тонкие батистовые панталончики.

— Не надо, — пробормотала Алайна, дыша тяжело, кое-как упираясь руками ему в грудь.

— Я тебе ничего дурного не сделаю, — пробормотал он, стараясь не сорваться, — не бойся. Но если ты скажешь — я остановлюсь. Да, нет… выбор всегда за тобой.

Она замерла, напряглась, словно струна.

— Да, — сорвался полувздох-полустон, — да.

И обмякла, когда его пальцы нашли то самое, сокровенное, которое было совершенно готово принять его.

— Ш-ш-ш-ш, моя птичка. Ты такая сладкая. Я хочу, чтоб тебе было хорошо со мной. Разве я так много хочу?

Несколько мучительно-медленных движений пальцами — и тело Алайны резко выгнуло дугой, ее глаза широко распахнулись, с губ слетел вскрик.

А потом она внезапно расплакалась так горько, что Мариус вмиг спустился с небес на землю, совершенно забыв о том, что у самого в паху болезненно ныло.

— Что? Что такое? Ну, Алечка, что случилось? Тебе разве было больно?

Сгреб ее в охапку, прижал к себе и принялся укачивать, как укачивал свою маленькую сестричку.

— Я свинья, — заключил он, — прости меня, маленькая. Но когда я рядом с тобой, мне трудно сдерживаться. Мне постоянно тебя хочется трогать, во всех местах. Да, вот такая я скотина.

Алайна всхлипнула и мотнула головой.

— Ну, скажи. Скажи, что думаешь обо мне, — выдохнул он ей в макушку, — не надо было, да?

— Нет, — прошептала она горестно, — нет… я сама хотела… но не думала, что это будет так… сладко.

— Ты не будешь меня бояться, — он прижал ее к себе еще крепче, — тебе будет со мной хорошо, маленькая птичка. Если ты захочешь. Обещаю. А остальное мы одолеем.

И он был совершенно уверен в том, что говорил.

Алайна вздохнула, обхватила его руками за шею и зашептала на ухо:

— Я верю тебе. Верю. И мне… правда, мне хорошо с тобой. Просто… все так странно. Я не думала, что так будет.

В особняк они вернулись, когда солнце уже село. А до этого просто разговаривали, как могли бы разговаривать очень близкие люди. У Алайны все еще краснели уши, но она хотя бы не боялась смотреть в глаза, а Мариус тонул в бесконечной, хрустально-чистой глубине ее взгляда, и чувствовал себя таким же счастливым, каким был в далеком детстве.

Но пришлось вернуться.

И по возвращении Мариуса ждал неприятный сюрприз: в гостиной, откинувшись на спинку кресла, его ждала Ровена. Заплаканная, растрепанная и злая. Она вскочила на ноги, едва завидев его, обожгла ненавидящим взглядом Алайну.

— Мариус, — картинно заломила руки, — О, Пастырь, где ты был? У моей кареты сломалась ось неподалеку, до Роутона далеко… Я могу переночевать у тебя?

— Я пойду, ниат Эльдор, — упавшим голосом проговорила Алайна и удалилась.

Мариус с досадой уставился на Ровену. Какого крагха ей надо. Испортить такой прекрасный вечер.

— Я не принимаю гостей, — ответил сухо, — а тебя дома ждет муж.

— Муж… — Ровена зло сверкнула глазами, — попрекаешь меня мужем? А между прочим, я до сих пор храню твое кольцо.

Она подошла ближе и гордо продемонстрировала перстень с раухтопазом.

— Конечно, хранишь, — согласился Мариус, — еще б ты золото с камнями выбрасывала.

— Дело не в золоте, — Ровена высокомерно вскинула подбородок, — дело в уважении и памяти.

— Вот прямо в уважении…

Мариус хмыкнул.

Ему совершенно не хотелось препираться с женщиной, которую — хвала Пастырю — наконец начал окончательно забывать.

Но выгонять ее в ночь тоже казалось нехорошим решением.

Поэтому он прошел мимо нее, к лестнице. Обронил на ходу:

— Оставайся. Пойди к Марго, она выделит тебе гостевую спальню. А мне не надоедай, не забывай, что я нынче приор Роутона. Можешь и схлопотать за назойливость.

— Мариус, — возмущенно взвизгнула Ровена уже за спиной, — это, наконец, некрасиво.

— Некрасиво было найти твоего любовника в моей постели, — отрезал он, — я тебя предупредил. Не нравится — иди, ночуй в саду. Ночи нынче ясные, хоть и прохладные.

* * *

На удивление, в сон провалился как младенец. И снов не было. Только в определенный момент Мариус буквально подскочил на кровати, хватаясь за нож. Разбудило странное ощущение, что кто-то присутствовал в комнате.

И почему-то совсем не удивился, когда в лунный свет, льющийся из окна, из тени шагнула Ровена. В тончайшей сорочке, очень короткой, едва скрывающей бедра. Пышные волосы были распущены, стекали по плечам мягкой бледно-золотой пелериной, глаза блестели. Удушливой волной поплыл по спальне аромат ее духов, так, как будто она в них выкупалась.

Он раздраженно отложил нож, потер переносицу, наблюдая, как Ровена на цыпочках приблизилась к кровати.

— Какого крагха тебе от меня надо? — спросил хмуро, — не спится? Пройдись по двору, подыши свежим воздухом.

Ровена захлопала ресницами.

— Почему ты меня все время гонишь? Я и без того…

— Ну да, ну да. Пытаешься изменять своему мужу так же, как изменяла мне.

Кукольное личико Ровены жалко и плаксиво сморщилось. Но на кровать она все же залезла. Тут Мариус подумал, что неплохо бы ее выставить вон, но… не хотелось ее даже касаться, даже за руку. В душе поселилась легкая брезгливость, как если бы Ровена была толстым тараканом, отъевшимся на хозяйских харчах.

— Мариус, — прошептала она. Повела плечом, позволяя сорочке сползти вниз, — я все еще помню тебя, Мариус Эльдор. Мне ни с кем не было так хорошо, как с тобой. А тебе?

— Ну конечно же, было, — он усмехнулся и отодвинулся, в то время как Ровена мягким, текучим движением подползла ближе.

— И с кем же? — она замерла, озадаченно уставилась на него.

— Ну, как с кем. С проститутками, — с чувством сказал Мариус, — прекрасные фье, не требовательные, выполняют любой каприз.

— Врешь, — Ровена натянуто улыбнулась, — я тебя слишком хорошо знаю, ниат Эльдор, ты не из тех, кто будет таскаться по публичным домам. И постоянной любовницы у тебя наверняка не было.

— Чтобы в Эрифрее — и не было любовницы? Душа моя, ты просто не знаешь столичной жизни.

Он все ждал, когда ей надоест препираться, она оскорбится и уйдет — но Ровена не торопилась покидать спальню бывшего мужа.

Наоборот, двигаясь словно кошка, начала медленно избавляться от сорочки. Мариус прищурился на пышную грудь и с тоской подумал о том, что все же имел несчастье когда-то влюбиться в эту дрянь. Даже женщиной ее язык не поворачивался назвать.

— Чего ты хочешь? — устало поинтересовался он.

— Неужели непонятно? — проворковала она, выгибаясь в спине и принимая позу загулявшей кошки.

— Непонятно.

— Тебя. Я все еще помню тебя, Мариус. Ты не оставляешь меня в покое, в снах. И там… там мы вместе.

Он едва не расхохотался ей в лицо. Самомнение у его прекрасной бывшей жены было просто непомерно огромным, чего нельзя было сказать о ее чувстве юмора.

— Ну, — протянул он задумчиво, — прости. Ничем не могу помочь.

— В смысле?

Ровена даже забыла о той роли, что так усердно разыгрывала. Так и застыла голой на кровати, забыв о том, что нужно красиво прогнуться в пояснице, а заодно продемонстрировать внушительных размеров соблазнительную грудь.

Мариус развел руками — мол, ничего не поделаешь.

— Не могу. Во время последней битвы крагхи откусили… ну, в общем, все откусили.

На лице Ровены отразилась усиленная работа мысли.

— Не может быть, — пробормотала она, — а как же… Двуликая? Все видели, что ты запирался с ней в спальне. Мариус. Сукин ты сын, ты лжешь. Да ты просто смеешься надо мной.

Не выдержав, он расхохотался в голос. Ровену перекосило. Да, это было знатное для нее оскорбление — то, что ее не хотели.

— Мерзавец, — выдохнула она, подхватила сорочку и принялась, путаясь в воздушных рукавах, натягивать ее на себя, — чтоб тебе крагхи и правда все отгрызли.

— Иди к себе, — он махнул рукой, — иди, Пастыря ради. Не смеши меня своими жалкими потугами на игру. Ты плохая актриса, Ровена. У тебя ничего не получится. А если нужны деньги, так изволь идти работать…

— Работать? — она вдруг сорвалась на вульгарный вопль, — ты меня работать отправляешь? Мерзавец. Ненавижу тебя. Мало я тебе рогов наставила в свое время.

Мариус оборвал смех. И — тонким, безжалостным колокольчиком, напоминание о том ребенке, которому эта белобрысая тварь не дала родиться.

— Достаточно, чтоб я тобой брезговал, — тяжело произнес он, — ты ж для меня теперь как помойка. Иди к себе, дорогая, утром я лично запрягу тебе повозку, чтоб ноги твоей здесь больше не было.

— Чтоб ты сдох, — прошипела "дорогая".

И, демонстративно виляя бедрами, направилась к двери. Мариус вздрогнул оттого, как она жахнула дверью о косяк.

— Ну и сука.

Подумал запоздало о том, что надо было запираться. Но ведь и в мыслях не было, что будут ночные гости.

— Лучше б Алайна пришла, — буркнул он и снова улегся.

…А утром его разбудили вопли. Понятное дело, вопила Ровена, орала так, что стекла дребезжали. Бормоча ругательства, Мариус выбрался из кровати, набросил халат и вышел из спальни. Уже спускаясь вниз, понял, что дело плохо. И сердце нехорошо екнуло, как будто предчувствуя беду.

Действие разворачивалось в гостиной. В углу жалась Алайна, и именно на нее кричала разъяренная Ровена. Увидев Мариуса, бывшая жена торопливо отерла слезы, бросилась к нему, картинно заламывая руки.

— Мариус. Мое кольцо. Твое кольцо. Эта девка его украла. Вот видишь? Я его оставила вечером на тумбочке, а утром его уже не было.

Он посмотрел на Алайну. Она безмолвно замотала головой, молитвенно сложив руки. И было видно, что она только что плакала, а на бледной щеке алело пятно как от пощечины.

— Видишь, что бывает, когда приводишь в дом безродную девку. Может, она еще и воровка? Ты-то деньги пересчитываешь? По карманам не лазит?

Мариус бросил еще один взгляд на Алайну.

Казалось, она стремительно уменьшилась в размерах. И такая горечь в серых глазах. И губу кусает, вон, уже до крови сгрызла.

— Я… ничего не брала, — едва слышно, одними губами, проговорила она.

— Врешь. Врет она, Мариус. Посмотри, глаза бегают.

И тут его накрыло. Комната дрогнула, подернулась грязно-багровой дымкой.

— Алайна, пошла к себе, живо.

Птичка посмотрела на него с укором.

— Но я…

— Живо. К себе, — он все-таки сорвался на крик, — Потом с тобой поговорим.

Алайна вздрогнула всем телом и, прижав руку ко рту, выскочила вон.

Но Мариус только входил во вкус. Он развернулся к довольной Ровене. Один шаг — и пальцы сомкнулись на мягком и нежном предплечье бывшей жены.

— А с тобой, моя дорогая, мы пойдем искать кольцо. Да, то самое, фамильное кольцо, которое у тебя якобы украли.

— Что ты несешь? — Ровена зашипела дикой кошкой, — и правда украли. Это она его украла. Она.

— Ну конечно, — он улыбнулся.

Видать, улыбка вышла особенно зловещей, потому что Ровена вдруг осеклась и примолкла.

Мариус, не прилагая особых усилий, поволок ее за собой, в гостевую спальню. Жахнул дверью так, что побелка посыпалась с потолка, затолкал внутрь Ровену, зашел сам. И старательно закрыл дверь.

— Ищи.

— Где? Украли его. Ты не в себе, Мариус? Ты меня не слышишь?

— Очень хорошо слышу.

— Ты мне сделал больно.

— И будет еще больнее. В твоих интересах кольцо разыскать, Ровена.

— Ты меня что, ударишь? — она всхлипнула.

— Нет, зачем. Мне это даже не нужно. Я ведь Страж, ты забыла?

Она не поверила. Разразилась рыданиями, насквозь фальшивыми, как и вся сама.

— У меня его укра-а-али, твоя девка украла…

И тогда Мариус поднял руку. Всего лишь поднял руку, вокруг которой взвилось призрачное зеленое пламя.

— Я тебе сожгу лицо, — сказал очень спокойно, — а твоему дурачку-мужу скажу, что ты сама упала на кухне в кипящее масло. Могу начать прямо сейчас, чтобы у тебя не было причины сомневаться.

Ровена взвизгнула и, опустившись на колени, принялась шарить под кроватью. А ему хотелось ее убить. Очень хотелось, чтоб дала повод сорваться окончательно.

Наконец она поднялась на ноги.

— Ну… вот, нашлось, — и глаза бегают, по-настоящему бегают, — надо же, просто закатилось под кровать… А я-то думала.

— Тебе лучше вообще не думать, это тебе не к лицу, — процедил Мариус, — а теперь…

Выхватил у нее кольцо. Схватил за руку, поволок ее, уже в голос подвывающую, к двери.

— А теперь вон из моего дома. Если еще раз сломается ось, ночуй в поле. Поняла?

— Но как же я…

— Мне плевать. Иди на конюшню, ищи Эндрю, что хочешь делай. Появишься еще раз на пороге — изуродую.

И с чувством подтолкнув Ровену о ступеней, захлопнул двери.

Сжал в кулаке отвоеванное кольцо, которое принадлежало еще бабке. Вдохнул — выдохнул. И пошел к Алайне.

Уже у ее комнаты прислушался. Внутри было тихо, очень тихо. Подозрительно тихо. И снова екнуло сердце, нехорошо так, прямо болью потянуло. Мариус постучался.

Тишина.

— Алайна. Это я. Можно войти?

Снова тишина.

— Алечка, открой. Пожалуйста. Неужели ты думаешь, что я ей поверил?

Нет ответа.

Мариус легко вынес дверь плечом и, вмиг задохнувшись от ужаса, замер посреди пустой комнаты. Окно было распахнуто настежь, и в воздухе кружилось несколько ярко-синих перышек.

— Нет. Нет-нет… Алайна, только не так…

Взгляд зацепился за сваленную в угол одежду. То самое клетчатое платье, в котором она была с утра. И нижнее белье тоже было там.

Ему не верилось, не хотелось верить в то, что она все-таки отважилась.

Да что вообще случилось?

А то, что Альку обвинили в воровстве. И она хорошо помнила, что он ей сказал тогда, в самом начале. Украдешь — сам руки поотрубаю.

И поэтому решила сбежать.

Мариус закрыл глаза, прислушался к себе. Ошейник, знак повиновения на Алайне больше не ощущался, а это значило, что она успела улететь далеко. Идиот. Почему не сделал привязку ошейника к собственной магической сути? Не верил. Не верил всерьез, что у нее хватит масла убежать. А теперь вот что?

— Что ж ты наделала, — пробормотал он.

Совершенно не понимая, как быть дальше, шагнул к столу. Там лежал лист бумаги, вырванный из альбома, придавленный сверху той самой маленькой вазочкой, которая досталась от матери, а на листе был рисунок, мастерски выполненный углем. Лицо мужчины, которого Алайна видела в башне.

С бумажного листа на Мариуса смотрел Магистр. Но Мариус уже не удивлялся ничему, вообще ничему.

Он перевернул лист и понял, что на обратной стороне Алайна оставила ему записку.

"Ты говорил, что я для тебя что-то значу, но я видела, как твоя бывшая жена пошла к тебе ночью. И когда она лгала, ты ей поверил. А я поверила тебе. Прощай. Я улетаю туда, где мне будет место".

Он выругался. Ну конечно. Карты легли так, что Алайна видела, как Ровена зашла, но не стала дожидаться, когда выйдет. И утром… Утром он просто приказал ей идти к себе, а она поняла все по-своему. Мариус все смотрел на портрет Магистра, а видел перед собой лицо своей птички. Но не печальное, не испуганное, как утром, а счастливое, с розовыми щечками, с лукавой улыбкой… Как вчера.

— Крагховы бабы, — вырвалось у него, — куда ее понесло?

Мариус зло смял рисунок и швырнул его на пол. Ясное дело, куда. За Пелену. Туда, к своим.

* * *

Совершенно не понимая, что теперь делать, Мариус медленно подошел к окну и его закрыл. Огляделся, как будто что-то могло оказаться полезным в этой комнате. Да ну что здесь искать? И без того ясно, куда подалась Алайна Ритц, если даже панталоны оставила. Мол, подавись ими, коль принимаешь у себя по ночам фье Ровену.

Взгляд цеплялся за разбросанные по полу яркие перья, красивые, переливчатые, играющие на свету всеми оттенками ультрамарина. Алайна, Алайна, что ж ты натворила? Почему у тебя не хватило храбрости чуть-чуть подождать? Или гордость свое взяла?

Мариус устало потер переносицу и подумал, что ему просто необходимо немного побыть в тишине и одиночестве, чтобы принять решение, причем принять его не сердцем — сердце-то велело тотчас все бросить и отправляться искать девчонку — но рассудком, постаравшись учесть все "за" и "против". И обязательно — возможные исходы ситуации.

Он никогда не принимал решений сгоряча. Он всегда старался все обдумать, взвесить и попытаться предсказать результат. Даже когда отправлялся с Алайной подглядывать в самое верхнее помещение башни, перво-наперво все обмыслил и решил, что именно так и следует поступить — ну, чтоб убедиться, что слова Фредерика не были пустыми, и что его смерть далеко не случайна, и что все совсем не так, как это преподносилось на протяжении нескольких столетий. Убедился. Вместо Ока Порядка в башне оказался Магистр собственной персоной, который занимался тем, что, похоже, жрал стекающуюся со всех сторон магию Пелены, которая была ему доступна.

Но это дивное знание только добавило вопросов.

А еще породило понимание, что, возможно, не так страшно падение Пелены, каким его представляет Магистр.

И если на минуточку допустить, что Риверрон, его войска и другие люди оказались за Пеленой и не погибли, а постепенно переродились в крагхов… То была велика вероятность того, что они тоже проводили некоторые исследования той аномалии, в которую угодили, и могли оставить после себя результаты этих исследований.

Если допустить нечто подобное, то ответы на все вопросы можно было найти за Пеленой. Там, куда умчалась Алайна Ритц.

Мариус подошел к кровати Алайны, уселся на нее, а потом и вовсе лег, подоткнув удобнее маленькую подушку.

Он прекрасно осознавал, что именно сейчас, пожалуй, и подошел к тому рубежу, перейдя который уже не сможет повернуть назад.

Либо оставить все, как есть — Пелену, крагхов, двуликих, Магистра, который присосался к магии как пиявка, либо — отправиться вслед за своей птичкой, умудриться выжить самому, разыскать ее, а заодно попытаться получить ответы на все вопросы.

А что, если ответы эти окажутся таковыми, что после этого Магистр из почти что отца превратится с опасную и могущественную тварь, само существование которой противно воле Пастыря?

Мариус закрыл глаза.

События, цепляясь друг за дружку, начинали катиться как снежный ком с горы.

И подумать только, все началось с того, что он поймал в своем доме воровку.

Если бы не она, и не знал бы, кто убил Фредерика.

И не пришла бы в голову шальная мысль — проверить, а на самом ли деле существует то самое Око Порядка, которое якобы удерживает Пелену.

И всего прочего тоже не было бы, не было бы того ощущения тихого счастья, когда чистые серые глаза, кажется, смотрят прям в душу, и тянут из болота наверх, к свету, туда где хорошо и тепло.

И он никогда бы не увидел полета странного, но величественно-красивого существа с синим оперением.

Да и вообще, жил бы и дальше деревянной бесчувственной марионеткой с нарисованными на лице слезами.

Мариус вновь посмотрел в потолок. Похоже, решение все-таки было принято. Да и, положа руку на сердце, уже сейчас он с трудом удерживал себя на месте. Как же так, он здесь, в доме, а его синяя птичка — неведомо где, и ей может угрожать нешуточная опасность. А он разлегся, думает, видите ли.

— Но ты ведь понимаешь, что тебя там пришибут, раздавят как таракана, — пробормотал он себе под нос.

И сам себе ответил:

— Но, возможно, повезет. И не пришибут.

Вздохнув, Мариус снова сел на кровати, с силой провел руками по лицу, пытаясь привести в порядок скачущие мысли.

Ну, хорошо. Отлично. Если он отправится за Алайной, то что тогда сказать Магистру? Мол, я пойду, посмотрю, что там про вас крагхи написали? Проверю, не врете ли вы нам, уважаемый… А ведь магистр будет ждать его завтра, чтоб вести речь о расследовании этого досаднейшего инцидента. Хочется верить, что он все же не видел Алечку, и не играет, как кошка с мышью.

Подождать до завтра?

Но за это время… кто знает, что случится с Алайной?

Нет, в дальнейшем промедлении просто не было смысла.

Мариус поднялся с кровати, еще раз оглядел комнату, поднял с пола одно перышко и вышел вон. Невзирая на совершенно растрепанное состояние души, он понял две очень важных вещи. Во-первых, нужно было написать очередной рапорт Магистру, во-вторых — попытаться построить самый простой магический конструкт, который бы указал приблизительное местонахождение Алайны.

* * *

Сосредоточиться было чрезвычайно трудно. Перо подрагивало в пальцах, когда выводил срочное донесение главе Надзора.

"Не дожидаясь вашего прямого распоряжения, я начал расследование по горячим следам. Действительно, злоумышленники пришли и ушли через портал, используя при этом портальный артефакт, но мне путем уточняющих расчетов удалось засечь направление, в котором они отправились, а именно — на северо-восток, куда считаю необходимым отправиться немедленно".

А в мыслях — как она там? Не случилось ли чего дурного? Жива ли, наконец? Ох, как же поторопилась. Как в воду смотрел, когда говорил, что молодая, дурная, горячая. Чересчур скорая на решение… Но все равно без нее никак, без этой девушки с серыми глазами.

Мариус подписал донесение, поставил секретную магическую печать, исключающую подлог документа, а затем, свернув в трубочку, положил донесение в почтовик. Такой же он дал Алайне, только соединенный с почтовиком Фирса. А его личный почтовик был связан с самим Магистром.

Вот и все.

Еще несколько дней можно списать на безуспешные поиски еретиков, а потом как получится. Все зависит от того, что он узнает — или наоборот — не узнает за Пеленой.

Дальше… нужно было что-то предпринимать.

Собрать оружие, собраться самому. Да и нужно ли то оружие, ему все равно не убить всех крагхов. Да и вообще, не убивать он туда отправляется, а разговаривать.

Мариус повертел в руке мягкое синее перо. Не маленькое, как будто из крыла голубя. И самый кончик забавно вьется, словно завиток на шкурке барашка. Аккуратно расправил его перед собой на столе, потянул из своего резерва первую ниточку той самой магии, которой его накачивали под завязку, и начал выплетать поисковую структуру заклинания. Пусть она и отнимет час времени, но зато позволит сберечь, возможно, дни.

Магическая нить послушно вилась под пальцами, подчиняясь привычным мыслеформам. Вот "привязка", вот "лазутчик", которому предстоит разыскать Алайну и прицепиться к ней невидимым хвостиком, вот взведенные пружины — и все это завязано на синее перо.

Потом, закончив с построением поисковика, Мариус отпустил полученную структуру, и невольно охнул, когда мудреные узлы "лазутчика" распрямились резко и устремились сквозь астрал к предмету поиска. Нить, тянущаяся из его личного резерва начала раскручиваться с устрашающей скоростью, а потом он почти услышал щелчок — его заклинание намертво приклеилось к Алайне. Теперь… по крайней мере, Мариус мог чувствовать нужное направление.

Он обмяк в кресле и вытер холодный пот.

Резерв должен был восполниться, но чуть позже. А сейчас его недостаток попросту аукнется взвинченным состоянием и неуместной раздражительностью.

В этот миг в дверь постучали.

— Ниат Эльдор. Ниат Эльдор, это Эжени. Вы… там?

Мариус быстро смахнул перышко в ящик стола.

— Да, я здесь.

Получилось хрипло и очень злобно. Но Эжени, судя по всему, было не так-то просто напугать. Она сперва заглянула в кабинет, затем вошла.

— Ниат Эльдор, там ваша… хм, бывшая жена скандалить изволит. Все же требует, чтобы Эндрю отвез ее в город.

— Ч-что? — из горла выполз хриплый шепот.

Вот они, последствия траты резерва. Мариус почувствовал, что его начинает трясти от неописуемой просто ярости. А перед глазами — то, как он собственными руками сворачивает Ровене шею. Может быть, и надо так поступить? Пойти сейчас за ней, взять ладонями лицо — а потом резким и верным движением прекратить существование этой твари?

— Ниат Эльдор, — осторожно сказала Эжени, — что это с вами.

— Г-гнать ее отсюда, — внезапно заикаясь, прошипел Мариус.

— Ниат… Что у вас с глазами-то, — Эжени, внезапно вскрикнув, зажала рот ладошкой, — Глаза красные делаются.

Мариус стиснул челюсти до хруста. Руки лежали на столешнице, ладонями вниз, и внезапно он понял, что стол под руками мелко вибрирует, и что постепенно эта странная дрожь расползается вокруг, переходит на пол, катится к стенам.

— Ниат Эльдор, — взвизгнула Эжени.

И внезапно он пришел в себя. Давненько с ним такого не было. Крагховы бабы.

Он уронил лицо в ладони.

— Эжени… Я ничего не желаю больше слышать о бывшей жене, даже если она будет сдыхать у меня на пороге. И еще… Мне нужно уехать. Когда вернусь — не знаю.

Кажется, повариха медленно приходила в чувство. Видя, что ничего больше не трясется, по-деловому поинтересовалась:

— Какие будут распоряжения на время вашего отсутствия, ниат Эльдор?

Он усмехнулся. Хорошей женщиной была эта Эжени, и как хорошо, что он нанял именно ее.

— Береги Марго и Робина, — сказал он, — кроме тебя здесь некому о них заботиться.

А сам подумал о том, что отправляется, считай, на верную погибель.

"Вы большой оригинал, приор Эльдор — устраивать переворот ради одной-единственной девчонки, которая, возможно, никогда не почувствует к вам того же, что вы чувствуете к ней. В самом деле, земли Порядка прекрасно существовали со всем этим, и точно также просуществуют еще много сотен лет. А гибель Фредерика можно было бы списать и на случайность. Но нет. Неймется. Счастья захотелось, ишь ты".

Он вздохнул, выбрался из-за стола и начал собираться в путь.