Глава 13
«На этот раз, клянусь честью, все будет иначе».
Эта мысль барабанила в висках капитана Зарубина в такт мерному шагу его полицейской роты. Он ехал во главе отряда, стараясь, чтобы его спина была прямой, а взгляд — уверенным и строгим. Он был офицером, представителем закона, и трусость ему была не по чину.
И все же, холодок, липкий и неприятный, нет-нет да и пробегал по спине. Он помнил. Помнил тот унизительный день, когда он пришел арестовывать этого Молниева. Помнил ледяное презрение в глазах столичного аристократа, господина адъютанта Верхотурова, чей статус смял его, как бумажный лист. Помнил свой собственный, застарелый испуг, когда он, бормоча извинения, почти бегом ретировался под насмешливыми взглядами деревенских.
Но сегодня все будет по-другому. За его спиной — не пара стражников, а целая рота закаленных бойцов. И, что куда важнее, за ним стояла тень не простого купца, а самого князя Голицына. Князь лично заверил его, что любые действия по задержанию бунтовщика будут прикрыты на самом высоком уровне. Против слова князя даже адъютант Верхотуров — не указчик. Но и боязно встревать в разборки аристократов. Даже капитан полиции в таких играх — пешка, тем более из далекой провинции, как их.
Такие мысли и сомнения одолевали Зарубина, пока они не вышли на околицу. Там, где еще пару недель назад был пустырь, теперь стоял дом. Крепкий, ладный сруб с высоким, острым частоколом вокруг. Не изба — крепость. И все это — для одного человека. В груди засосало от неприятного предчувствия. Это было неправильно. Так не живут простые мужики. Ладно если бы большая семья была, да каждый — ремесленник, али какой умелый человек. Но тут-то для одиночки целые хоромы!
— Окружить! — рявкнул он, чтобы скрыть собственную дрожь. — Никому не входить и не выходить! Я вызываю тебя, Михаил Молниев! Именем закона, сдавайся!
Тот появился на крыльце. Спокойный. Уверенный. Без капли страха. С той же аристократической осанкой, что так выводила Зарубина из себя в позе Верхотурова, да иных аристократов. А тут — мальчишка! Капитан, собрав всю волю в кулак, зачитал требование немедленно сдаться по обвинению в порче купеческого имущества.
В ответ Молниев лишь усмехнулся.
— Я не считаю себя виновным, капитан. И никуда с вами не пойду.
— Это бунт! — от непонимания спокойствия парня взвизгнул Зарубин.
— Нет, — покачал головой Молниев, и усмешка его стала зловещей. — Это предупреждение. А вот при попытке применить силу…
В этот момент из его пустых рук, с тихим, сухим треском, на землю стекли два извивающихся кнута из чистой, ослепительной молнии. Они извивались у его ног, как живые змеи, толщиной в палец, и шипели, озаряя двор призрачным синим светом. Закаленные в боях солдаты, видевшие и не такое, в ужасе отшатнулись. Строй смешался. У самого Зарубина холодный пот потек по спине. Но преклониться перед этим мальчишкой? Простым мужиком? Никогда!
— Не отступать! — яростно заорал Зарубин, выхватывая саблю. — Фузеи к бою! Заряжай! Пли по колдуну!
Преодолевая ужас, солдаты начали неловко открывать свои подсумки, доставать бумажные патроны, готовясь заряжать оружие. И в этот момент колдун действовал.
Один из кнутов в его руке погас. Освободившейся ладонью он небрежно полез в карман штанов и достал щепотку чего-то похожего на сухой мох. Легким движением он бросил этот мох в их сторону.
Взрыв. Не было огня, но была вспышка — слепящая, белая, как тысяча солнц. И грохот. Оглушительный удар, от которого заложило уши, и подогнулись колени. Зарубин на несколько секунд ослеп и оглох, мир превратился в белый шум.
Когда зрение начало возвращаться, первое, что он увидел, был тонкий, едкий дымок, который вился из открытых подсумков его солдат. А затем раздался панический крик одного из них.
Раздалась серия глухих, быстрых хлопков, будто взорвалось несколько десятков шутих разом. Порох в подсумках и бумажных патронах воспламенился.
Из сумок на поясах солдат вырвались короткие, яростные языки пламени. Бумажные гильзы в руках вспыхнули, как факелы, опаляя пальцы и лица. Двор наполнился криками боли и ужаса, запахом жженой кожи, волос и едким, густым пороховым дымом.
Строй окончательно рассыпался. Солдаты, объятые паникой, бросали свои бесполезные фузеи. Кто-то катался по земле, пытаясь сбить огонь с тлеющего мундира, кто-то, безумно визжа, бежал прочь, размахивая обожженными руками. Лошадь под Зарубиным, обезумев от грохота и запаха дыма, встала на дыбы, едва не сбросив седока.
Последний огненный кнут в руке Молниева погас. Тот лениво махнул им рукой, будто отгоняя назойливую мошкару.
— Уходите. Вам меня не взять.
Только далеко за околицей, у самого въезда в деревню, растерянным унтер-офицерам, орудуя кулаками и площадной бранью, удалось наконец собрать и кое-как построить то, что еще недавно было ротой Кунгурского гарнизонного батальона. Картина оказалась удручающей. Люди были живы, но почти половина отряда получила ожоги — кто рук, кто лица. Почти на каждом мундире чернели прожженные дыры от вспыхнувших подсумков. А один молодой солдат, нескладеха из новобранцев, сидел на земле, баюкая свою правую руку, замотанную грязной тряпкой, и тихо выл — он как раз подносил бумажный патрон к стволу фузеи, когда тот вспыхнул, оторвав ему два пальца.
Самым страшным, однако, было другое. Почти все фузеи, ранцы с амуницией, даже один барабан — все осталось там, брошенное в панике у дома колдуна.
— Построиться! Разобраться по полуротам! — отчаянно пытался восстановить порядок Зарубин, его голос срывался от ярости и унижения. — Поручику Сенявину — взять с собой первую полуроту, вернуться и немедленно собрать казенное имущество!
В ответ — гробовое молчание. Солдаты, черные от копоти, со страхом смотрели в сторону проклятого дома. Второй офицер роты, молодой, щеголеватый поручик Сенявин, побледнел и упрямо качнул головой.
— Не пойду, господин капитан. И людей не поведу.
— Что⁈ — Зарубин опешил. — Поручик, это бунт! Я вас под трибунал отдам!
— Отдавайте, — с неожиданной дерзостью огрызнулся Сенявин, указывая рукой с обожженными манжетами в сторону дома колдуна. — Но туда — ни ногой! Это ж черт во плоти, а не человек! Вы видели⁈ Он молнии из ничего сотворил! Из ничего! На всю роту ни крупинки пороха не осталось!!!
Солдаты, услышав, что и офицер их поддерживает, тут же согласно, испуганно загомонили.
— Истинно, ваше благородие, не пойдем!
— Он и тебя, и нас всех погубит, а душу заберет!
— Да его и пуля-то, поди, не возьмет, заговоренный, видать…
Капитан Зарубин в отчаянии обвел взглядом свою разбитую, напуганную, отказавшуюся повиноваться роту. Вернуться в Кунгур без оружия, доложив, что дюжина фузей брошена у избы какого-то мужика — это скандал, конец карьеры, разжалование и позор на всю губернию. Черти бы драли этого Голицына! Подсуропил дельце…
— Что делать будем, Ипполит Григорьевич? — бледными губами прошептал поручик Сенявин, подойдя к нему. — Что докладывать-то?
Но прежде чем Зарубин успел ответить, к ним, сняв шапку, шагнул седоусый, кряжистый фельдфебель — унтер-офицер, которого солдаты за глаза звали Сафонычем. Он был из старых, еще суворовских служак, воевал в компанию 12 года, и страха в его выцветших глазах было поменьше, чем у остальных.
— Господин капитан, ваше благородие, — прохрипел он, — дозвольте слово молвить.
— Говори, Сафонов! — раздраженно бросил Зарубин.
— А что, ежели его… добром попросить? — вкрадчивым тоном спросил унтер. — Он ведь, чую, не злодей лютый. Никого ведь из наших до смерти не ушиб, хоть и мог бы, видать, одним махом всех положить. Пошугал только, как щенят нашкодивших. Может, дозволит он нам наше барахлишко-то казенное подобрать?
Мысль была унизительной до дрожи. Просить разрешения у простолюдина, на арест которого он пришел, идти к нему на поклон? Да ни за что! Зарубин почувствовал, как кровь бросается ему в лицо. Но он видел перепуганные лица солдат, упрямство Сенявина, и понимал — другого пути нет.
Чувствуя, как горит лицо от стыда, он, не глядя на унтера выкрикнул:
— Делайте, что хотите, черт бы его побрал! — и отвернулся, будто предоставив фельдфебелю самому решать, стоит ли идти унижаться перед этим непонятным мужичиной.
Сафоныч все понял. Перекрестившись, он один, без оружия, медленно пошел обратно к дому колдуна. Солдаты следили за ним, затаив дыхание. Пропав из виду на несколько долгих минут, показавшихся капитану вечностью, он вскоре появился вновь, шагая на удивление бодро.
— Ребяты! — крикнул он, подойдя ближе, и на его лице было облегчение. — Колдун дал добро! Сказал, забирайте свое железо, да чтоб духу вашего тут больше не было! Айда, не робей!
— Истинно? Не врешь, Сафоныч?
— Да вот вам крест! — унтер широко перекрестился. — Идемте, я сам с вами пойду! Чего испужались? Он слово дал!
Через полчаса, понуро собрав свои фузеи и ранцы, остатки первой роты кунгурского гарнизона покинули деревню. Они уходили разбитые, униженные, но, по крайней мере, с оружием. Расстроенный капитан, тут же давший зарок ни за что больше не пытаться подойти к этому Молниеву даже на пушечный выстрел, был мрачен. Не зря у него плохое предчувствие было! И не просто так дворяне в этого мужика вцепились, а сами к нему подойти пужаются.
На привале, отозвав Сафоныча в сторонку, капитан вручил ему серебряный рубль, и тут же заставил побожиться, что он никому ничего не расскажет о событиях этого похода.
* * *
Наконец улица перед моим двором опустела. Унтер Сафонов, отдав честь, последним покинул место недавней битвы, уводя навьюченных оружием солдат. Немногие крестьяне, до того прятавшиеся по избам, высыпали на улицу и теперь издали смотрели на меня — кто с благоговейным ужасом, кто с восторгом. Смотрели и шептались. Еще бы. Представление было что надо. Рота солдат, пришедшая брать «колдуна», убралась восвояси с прожженными мундирами. Нечасто такое увидишь!
Оставшись наконец один, я позволил себе прислониться к косяку двери и шумно выдохнуть. Фу-ух, пронесло. Нет, не то, что удалось избежать ареста — в этом я и не сомневался. А от того, что все получилось так, как я задумал.
С кнутами все было несложно. Что кнуты — грубая, эффектная демонстрация для одноклеточных. А вот с порохом пришлось постараться! Надо же было не просто поджечь, а заставить его вспыхнуть постепенно, патрон за патроном. Слишком мало энергии — не сработает. Слишком много — и от бедолаг остались бы только сапоги и пуговицы. А взрывать целую роту государевых людей, пусть и состоящую сплошь из идиотов, было бы верхом глупости. Во-первых, люди они подневольные, зла ко мне не питают. Во-вторых, у меня задача — пролезть во дворянство. А с сотней солдатских душ на совести это как-то… проблемно, скажем так. При этаком раскладе, даже если дворянство мне и дадут — что государю императору до сотни убитых «нижних чинов» — но все равно будут коситься. Да и вообще, убивать — это всегда крайняя мера.
Так что пришлось мне филигранно рассчитать импульс, нащупать тонкой нитью энергии каждую пороховницу, каждую бумажную гильзу в руках полутора сотен трясущихся от страха оболтусов, да еще и с моим-то, после Голема, нестабильным «фонящим» резервом… признаться, я и сам от себя не ожидал такой точности. Можно ставить себе зачет по предмету «тонкие манипуляции», хе-хе. Правда без энергии от голема мне бы и сил не хватило провернуть такой фокус. Так что все к лучшему.
Так, ладно. Победил — и что дальше? Ждать, пока капитан Зарубин, оправившись от шока, напишет в Пермь слезный рапорт о том, как злой колдун обидел его и его доблестных воинов? Ждать, пока князь Голицын, уязвленный в своем аристократическом достоинстве, придумает новую, более изящную пакость? А ведь точно без него не обошлось, иначе бы капитан сюда не полез, побоялся Верхотурова. Нет уж, увольте. Сидеть в обороне — стратегия для проигравших. Пора навестить эту сволочь, купца Ерофеева, и вежливо попросить оставить меня в покое. Выбить из рук моих врагов официальный рычаг давления, и тогда разговор с ними будет идти по-другому.
Только где он сейчас сидит? Вопрос… Ну, делать нечего — надо спросить у людей. Язык, как говорится, до Киева доведет.
Выйдя на улицу, где все еще шушукались, обсуждая результаты невероятного происшествия, местные старики и бабы, я спросил, ни к кому конкретно не обращаясь:
— А не знаете ли, где есть контора купца Ерофеева?
Мужики заскребли в затылках. Впрочем, раздумья были недолги. Ко мне подскочил бойкий седобородый дедок и, сдернув суконный картуз, зачастил:
— А ты, Миша, что же, сам-то разве не знаишь? Давно ли у Ерофеева работал?
— Ну, вот не знаю, раз спрашиваю! — усмехнувшись старческой дерзости, ответил я. — Ты, отец, чем ехидничать, лучше сказал бы как есть, где Ерофеев сидит. А то недосуг мне подколки выслушивать.
— Дак это, мил человек, по-разнему он бываить! У мене племяш там работаит, Гришка. Говаривал, что боля всего в Кунгуре он рассиживат, и лавка там, и контора евойная. А бывает, наезживат в село Березники, там у его заводик да анбаров пара. Ежели хочешь, кликну его, пусть подскажет, где, значится, он теперя обретается!
Вот это уже было по теме.
— А далеко ли он, Гришка твой?
— Да аккурат на полях, зерно жнет! Отгульные дни у купца взял, чтоб оброк наш выполнить! — пояснил старик.
— Давай его сюда! — тут же потребовал я.
Бойкие ребятишки сразу сбегали на поле, и через полчаса указанный Гришка предстал передо мною. Молодой конопатый парень, робея, пояснил, что Ерофеев сейчас в Кунгуре, и будет там «до самой осени». Заодно рассказал много всяких пустяковых глупостей про самого Ерофева, его родных и семью.
Слушая его вполуха, я размышлял. Ну что же, Кунгур так Кунгур! Осталось найти провожатого. Не то чтобы я боялся заблудиться, но свидетель и помощник, знающий местные нравы, не помешает.
Казалось, выбор был очевиден. Но когда я сказал Гришке ехать со мною, тот буквально позеленел и бухнулся в ноги.
— Не погубите, господин лекарь! Невмочно мне с ваши якшатся: Ерофеев со свету сживет! Уж вы не серчайте! Не невольте меня — отпустите душу грешную на покаяние!
Ну, черт с тобой. Уж до Кунгура я как-нибудь доберусь, а там Ерофеева наверняка знают.
Провожатого, однако, хотелось. Отправляясь в город, я решил взять с собой некоторые поделки — зажигалки там, иных артефактов — да и продуктов с собою взять бы не помешало. Тащить это на себе как-то не хотелось. Опять же — не идти же пешком! Нужна телега, а управлять лошадью я не очень-то умел. Короче, нужен мужик, лошадь и телега.
В поисках всего перечисленного я забрел на двор Кузьмича и застал тут Игната, рубившего дрова. Увидев меня, он выпрямился и посмотрел с немым вопросом в глазах. Ну вот, и далеко ходить не надо.
— Нужно чего, господин лекарь?
— Собирайся, Игнат, — без предисловий сказал я. — В город едем. Помощник мне нужен. Телегу раздобудь и лошадь — у отца возьми или найми у кого. Заплачу, не обижу!
Он ошарашенно захлопал глазами, а затем лишь понятливо кивнул, не став спорить.
— В город можно. Мы вам за Аглаю по гроб жизни обязаны. Сейчас, все подготовлю.
Пока Игнат бегал за лошадью, я, вернувшись домой, отобрал несколько лучших своих изделий. Пару безупречно сработанных «вечных огнив», несколько «целебных пластин» и новенький, только вчера законченный «световой шар». Вполне хватит, чтобы одеться, как купчина какой не из последних, или аристократ.
Через час мы уже ехали в телеге по пыльной дороге, ведущей из деревни в город. Я — с узелком, в котором лежали мои изделия, и с парой караваев свежевыпеченного хлеба. Игнат поторапливал лошадь, озираясь по сторонам, и, кажется, сам был рад выбраться из деревни.
Дорогой я раздумывал, куда мне податься в первую очередь. Похоже, мои противники решили натравить на меня государственный аппарат… Неглупый ход, кстати сказать. Эта безмозглая, неповоротливая машина, при всех ее недостатках, на порядок сильнее любого частного лица. Тяжела на подъем, но если уж она наберет ход, то перемелет любого. Даже меня. Ведь, между нами говоря, несмотря на все мои залихватские магические штучки, против внезапного (именно ВНЕЗАПНОГО) выстрела из огнестрела я в моем сегодняшнем виде, пожалуй, не смогу устоять. Потому то я и поторопился спалить им порох.
Так что новую роту солдат под своими окнами мне бы увидеть совсем не хотелось. А корень зла, причина их появления у моих ворот сейчас одна: официальная жалоба купца Ерофеева. И пока эта бумажка существует, у них всегда будет повод прислать новую роту. А потом еще одну. А значит — что? Значит, нужно не отбиваться от ветвей, а рубить самый корень. Ехать в город и лично объяснить этому предприимчивому господину всю глубину его заблуждений. Надо кровь из носа заставить Ерофеева собственноручно забрать свою жалобу. Способ? Прямое, невербальное убеждение. Добрым словом и револьвером, так сказать.
Путешествие наше продолжалось два дня. На телеге ехать — это не на коне гнать и уж тем более не на машине мчаться. Да и лошадь у нас была не самая выносливая. На утро третьего дня, когда солнце стояло уже высоко, мы вошли в Кунгур, переехав речушку Сыльва по шаткому наплавному мосту. После деревенской тишины город показался мне непривычно шумным. Скрип телег, крики торговцев, ржание лошадей, перезвон церковных колоколов — все это смешивалось в один густой гул. Игнат, шедший рядом, крутил головой во все стороны, с интересом оглядываясь.
— Смотрите, господин лекарь! — осторожно тронул он меня за локоть, показывая на двухэтажный каменный дом. — Вона хоромы-то! Жар-птицу вырезали над окном! Да тут кабы вверх смотреть, так и шапка упадет!
— Держи шапку крепче, — хмыкнул я. — Нам сейчас не на жар-птиц глазеть.
Деловая часть города, где располагались лавки и конторы, нашлась быстро. Нужное нам заведение, «Ерофеев и Сыновья. Механические мастерские», выделялось на общем фоне добротным кирпичным фасадом и дубовыми дверями, у которых, скрестив на груди ручищи, стояли как истуканы, два дюжих мужика в казакинах. Охрана. Прелестно.
— Стой здесь, Игнат, и не высовывайся, — бросил я, направляясь прямо к входу.
— Куда прешь, оборванец⁈ — рыкнул один из них, шагнув мне наперерез. — Тут тебе не кабак! Господин Ерофеев пьяных мужиков не принимает!
Я остановился. Оценивающе посмотрел на него, затем на второго. Два куска мяса с минимальными признаками интеллекта. Можно было, конечно, их просто раскидать, но шуметь раньше времени не хотелось. Попробуем иначе.
Не говоря ни слова, я просто сделал шаг вперед. Прямо на них.
На мгновение их тупые, бычьи лица застыли в недоумении. А в следующее — они тупо смотрели друг на друга, пытаясь понять — дверь в контору действительно захлопнулась, или им показалось. В этот раз я не использовал грубую силу, лишь аккуратно коснулся тончайшей нитью Силы их зрительных центров, на долю секунды стерев себя из их восприятия. Для них все выглядело так: они моргнули, и я исчез. Для Игната, наблюдавшего снаружи с открытым ртом, это, должно быть, выглядело очень чудно, как два мужика переглядываются и не замечают, как мимо них проходит парень, которого они только что пытались остановить.
Без стука, одним толчком ноги, я распахнул дверь в кабинет Ерофеева. Купец, сидевший за массивным дубовым столом, как паук в центре паутины, оторвался от бумаг. Увидев меня, он опешил, не веря своим глазам. Затем его пухлое бородатое лицо начало наливаться багровой краской.
— Ты кто такой⁈ Какого черта⁈ Как ты прошел⁈ Стра…
Договорить я ему не дал, щелкнув пальцами. Дверь за моей спиной с оглушительным стуком захлопнулась, и тяжелый засов сам собой с грохотом опустился на место. Ничего сложного, ведь металл в ней вполне поддавался магнитному полю, если создать его нужной силы. В то же мгновение тяжелые ставни на окнах тоже захлопнулись, погрузив кабинет в густой, пыльный полумрак, который едва разгоняла одинокая свеча на столе.
— Стражу звать бесполезно, Василий Захарович, — мой голос в наступившей тишине прозвучал неожиданно громко. — У них сейчас, скажем так, небольшой перерыв на самосозерцание. Да и зачем хай подымать? Я же к вам не ругаться пришел, а с деловым предложением. Запросто, по-соседски. Думаю, догадались, кто я?
Он вскочил, опрокинув чернильницу. Рука его метнулась к ящику стола, где, очевидно, лежал пистолет.
— Не советую, — все так же спокойно проговорил я. Взяв со стола медное пресс-папье, я сжал его в руке. Металл тихо, жалобно заскрипел и начал плавиться, стекая на пол шипящими каплями.
Ерофеев замер, его взгляд был прикован к расплавленной лужице на полу. Лицо его из багрового стало мертвенно-бледным.
— Ну хватит бузить! Что ты так побледнел, ей богу! Я еще раз говорю — пришел не ругаться, — ядовито-ласково продолжил я, подходя к его столу. — А предостеречь. Я ведь, Василий Захарович, человек интересующийся. Знаю про вас всякое. Где дом ваш стоит. Что жена ваша, Анна Петровна, пироги с капустой любит. Что сынок ваш, Павлуша, давеча лошадку новую просил, — говорил я, а сам мысленно радовался словоохотливости Гришки, что на этого купца работает. — Семья у вас хорошая, крепкая. Не хотелось бы, чтобы на них напала какая-нибудь нехорошая хворь. Ну, знаете, такая, от которой ни лекари, ни знахари, ни даже святой отец с крестом не спасают. А я ведь в этих делах, как вы слышали, понимаю. Могу и навести, и снять.
Он смотрел на меня, и чистый, животный ужас начал расплываться в его глазах. Купчина вдруг начал мелко креститься, тяжело дыша, будто загнанный кабан, а по его лоснящемуся лбу покатились крупные капли пота.
— Что… что тебе… надобно? — пролепетал он.
— Да сущая безделица, — усмехнулся я. — Помнишь, ты на днях бумагу одну написал? Жалобу на меня, грешного. Вижу, помнишь. Вредная это бумага, суетная. Только хорошим людям, вроде капитана Зарубина, хлопот доставляет. Так вот. Мы сейчас с тобою, Василий Захарович, поднимемся, возьмем ножки в ручки и вместе прогуляемся до полицейского управления. Где вы лично, при свидетелях, эту самую бумагу и заберете. Как ошибочно написанную, по недоразумению. Идет?
Он молчал, лишь судорожно сглатывал.
— Я не расслышал? — я чуть повысил голос и небрежно коснулся пальцем края его дубового стола. Сухая древесина столешницы в месте моего касания затрещала и начала чернеть, обугливаясь.
— И-идет… — выдавил из себя купец.
— Вот и славно, — хлопнул я в ладоши, и ставни на окнах с грохотом распахнулись, впуская в кабинет солнечный свет. — Собирайтесь, Василий Захарович. Нас ждут великие дела!
И, едва дав ему накинуть кафтан, вывел его на улицу.
Ерофеевские мордовороты с изумлением уставились на хозяина, затем — на меня. И, что мне понравилось — купчина даже не пискнул. Не было вот этого «хватай его, ребята!» Усвоил урок. Всего лишь с пятого раза. Умница, что сказать!
Кунгур — город небольшой, и вскоре я в сопровождении бледного, потного Ерофеева переступал порог Присутственных мест. Игнат, которому было велено ждать снаружи, проводил нас испуганным, но полным непонятной мне гордости взглядом.
Душный, казенный воздух полицейского управления ударил в нос — смесью дешевых чернил, сургуча, немытых тел и всеобщей безнадежности. За высоким деревянным барьером скрипели перьями скучающие писари. Пройдя мимо них, мы зашли в дверь с табличкой «капитанъ Зарубин». Знакомый мне мужчина сидел за столом, сгорбившись над рапортом. Увидев меня, а за мной — своего главного жалобщика, послушной овечкой бредущего следом, он с вытянутым лицом буквально застыл с пером в руке.
Представление началось. Ерофеев, под моим тяжелым, молчаливым взглядом подошел к барьеру.
— Я… это… — проблеял он, обращаясь к писарю, который сидел тут же слева от капитана, — насчет жалобы моей… на Михаила, значится, Молниева…
— Что «насчет жалобы»? — лениво переспросил тот, не отрываясь от бумаг.
— Отозвать желаю! — выпалил купец. — Вышло… э-э-э… недоразумение. Погорячился я. Претензий к данному человеку не имею. Совсем.
Писарь поднял удивленные глаза. Зарубин медленно встал, бледнея — очевидно, от мысли, что весь его позорный поход против меня был проделан совершенно напрасно. А я стоял и наслаждался: есть, есть все же своя прелесть в работе с государственной машиной, когда знаешь, за какой рычаг дернуть и на какую кнопку нажать!
Когда формальности были улажены, и перечеркнутая кляуза легла в архив, я догнал Ерофеева уже на выходе.
— Минуточку, Василий Захарович, — ласково проговорил я. — Как-то нехорошо вышло. Столько людей из-за вас пострадало: солдаты обожглись, капитан вон чуть от расстройства не помер. Нужно бы загладить моральный ущерб.
Он в ужасе посмотрел на меня, ожидая нового витка издевательств. Я вынул из мешка пару своих «целебных пластин».
— Вот. Вещица полезная. Ожоги снимает, раны затягивает. Купите у меня. Не для себя — для пострадавших солдат. Проявите, так сказать, заботу о людях государевых. Недорого. Пятьдесят рублей серебром за штуку. Ну, не жмитесь, как девка на выданье!
Его глаза полезли на лоб от такой наглости. Но спорить он не посмел. Скрипя зубами, он достал туго набитый лопатник, отсчитал четыреста бумажных рублей — эквивалент ста серебряных — забрал артефакты и, не прощаясь, почти бегом скрылся в толпе, очевидно, решив, что нервы, ну… и жизнь, что уж тут — сильно, прям бесконечно дороже денег.
— Ну вот, — сказал я подошедшему Игнату, засовывая купюры в карман, — теперь можно и прилично одеться. Пошли.
Мануфактурная лавка, куда мы направились, оказалась лучшей в городе. На полках темного дерева лоснились тяжелые отрезы английского сукна, переливался узорчатый шелк, белели кипы тончайшего голландского полотна. Едва мы переступили порог, к нам подскочил прилизанный приказчик.
— Вам чего, мужичье? — процедил он сквозь зубы. — Здесь господа одеваются! Пошли вон, нечего полы топтать!
Вот так-так. Опять мой внешний вид во вред мне играет. Не зря, значит, я решил приодеться получше. Только как сейчас поступить, чтобы и товар получить, и проблем себе новых не создать? Мне врагов и без этого мелкого приказчика хватает, а ведь и за ним хозяин стоит. Ну ладно, пойду как обычно — напролом.