Глава 14

Мануфактурная лавка мне, прямо скажем, понравилась. Огромные штабеля самых разных тканей громоздились к потолку, невольно вызывая опасения на предмет устойчивости: казалось, вот-вот, и они рухнут на голову покупателя. И пахла она именно так, как и положено: добротный, густой аромат дорогой английской шерсти, воска для натирания полов и едва уловимая нотка пыли на туго скатанных рулонах шелка. И всю эту благородную атмосферу портил лишь человек: прилизанный, тощий приказчик с лицом хорька и бегающими глазками, источающий в мою сторону яд холопского высокомерия.

— Я еще раз повторяю, здесь товар для господ, — процедил он, брезгливо кривя тонкие губы. — А для вашего брата сиволапого лавки на задворках имеются. Попроще и подешевле, все как вы, лапотные, любите!

Ну, а я, значит, стою, молчу. Разглядываю его, как диковинное насекомое. Забавно, ей-богу. В моем времени таких особей тоже хватало, только одеты они были в синтетику и люрекс, а не в сюртуки из дешёвого сукна. Мелькнула мысль: коротким импульсом перемкнуть ему нервный узел, вон там, за прядью сальных волос, чтобы застыл минут на десять. Но нет — второго приказчика тут не наблюдается, а этот — ну вот как он меня обслужит, если будет десять минут стоять манекеном и пускать слюни на свой драгоценный товар? Во-от. А мне терять время ни к чему, опять же, Игнат снаружи ждет… В общем, надо бы привести его в чувство побыстрее, и без нейроимпульсов.

— Мне нужно лучшее, что у вас есть, — ровным тоном повторяю я. — Тёмно-синее сукно. Английское.

Он аж задохнулся от такой наглости.

— Да ты… ты хоть ведаешь, сколько оно стоит⁈ — взвизгнул приказчик. — Тебе на такое год спину гнуть! Пошёл вон, покуда я охрану не кликнул!

Я уж было хотел пояснить, где видел его охрану, но тут, прерывая это занимательное представление, колокольчик над дверью нежно звякнул, и в лавку, шурша юбками, вплыла молодая дама. И, нельзя не признать, была она хороша. Лет двадцати пяти, не больше. Высокая, по местным меркам — стройная, в элегантном платье глубокого изумрудного цвета, выгодно оттенявшем её светлую кожу и копну уложенных в сложную причёску тёмно-каштановых волос. Движения плавные, уверенные. И — никакой провинциальной скованности — умеет подать себя!

Холуй за прилавком мгновенно переменился в лице, сгибаясь в подобострастном поклоне, а его физиономия расплылась в угодливой улыбке.

— Сударыня Анфиса Спиридоновна! Какая радость! А я, право, считал часы с вашего последнего к нам визита. Прошу, проходите! Извольте видеть: самого лучшего атласу завезли, китайского, из новой партии!

Она небрежно, как надоедливой мухе кивнула ему, окидывая лавку цепким, оценивающим взглядом. Взгляд этот скользнул по мне — сперва с легким недоумением, словно увидела в привычном месте выбивающуюся из ряда вон картину. Но потом он задержался на долю секунды дольше положенного. Вижу, как изящно изогнулась её бровь. Ну, в целом, понятно: что-то в уравнении не сходится. Мужик в крестьянской одежде не должен стоять с такой осанкой и так спокойно взирать на пресмыкающегося приказчика. Да что там — мужик деревенский вообще в эту лавку не должен заходить! Нестыковка.

— Благодарю, любезный, я сперва осмотрюсь, — мелодичным голосом ответила она, начиная медленно прохаживаться вдоль полок.

Приказчик, получив вежливый отказ, с удвоенной злостью развернулся ко мне.

— Ну? Ты ещё здесь?

— А где же мне быть, «любезный»? Вы покамест мне еще ничего не продали!

В голове у приказчика явно не срасталось мое поведение с внешним видом, но отступать, особенно при даме, он не хотел. И выдал последний, на его взгляд, аргумент, способный унизить меня, и наконец-то избавиться от надоедливого посетителя.

— Да ты не уймешься? Ну вот, смотри! Три рубля серебром за аршин! — выпалил он, назвав, очевидно, самую безумную цену, какая только пришла ему в голову. — Доволен? А теперь убирайся!

Краем глаза вижу, как Анфиса Спиридоновна замерла у дальнего прилавка, якобы разглядывая кружева, но вся превратившись в слух. Нда… Так и тянет пропустить через этого хмыря ток в сотню-другую вольт, чтобы привести в чувство. Но — не при даме же! Заорет же, как резанный, еще и штанишки замочит… Ладно, размажем его по-другому. Некогда баловаться — мне еще швею-мотористку искать, или как тут они называются.

Не говоря ни слова, запускаю руку за пазуху и достаю толстую, увесистую пачку ассигнаций — деньги купца Ерофеева. Выдергиваю из пачки несколько и с глухим шлепком бросаю на прилавок.

— Мне нужно на полный костюм. Сюртук, жилет, панталоны. На подкладку — вон тот кремовый шелк, как бишь его — Café au lait?

— Ivoire! — машинально пробормотал приказчик, как баран пялясь на ассигнации. Его отвисшая челюсть, кажется, вот-вот ударится о прилавок, глаза, только что метавшие молнии, превратились в два остекленевших кругляша. Он смотрел то на деньги, то на меня, и в его крошечном мозгу, очевидно, с треском рушилась картина мира.

— Вот-вот, «ивуар». Посчитайте, сколько потребуется, — говорю совершенно спокойно, глядя хорьку прямо в глаза. — Сдачи, если управитесь быстро, не надо.

Приказчик, отойдя от столбняка, принялся отмерять и кромсать ножницами ткани. Чувствую на себе пристальный взгляд дамы. Обернувшись, встречаюсь с ней глазами. Несмотря на мой крайне затрапезный вид, в ее глазах нет и тени презрения — лишь чистое, неподдельное, почти хищное любопытство. Гм. Представлю, что она там себе уже навоображала, какие вопросы бродят в этой красивой головке. Принц инкогнито? Ссыльный аристократ, проигравший состояние? Или просто заигравшийся богач? Гадай, милая, гадай.

Пока приказчик, очнувшись от ступора и теперь уже лебезя и заикаясь, суетливо отмерял мне лучшую ткань, она подошла ближе. Шлейф её духов — нечто тонкое, цветочное, французское — на мгновение перебил запах шерсти.

— Анфиса Спиридоновна, — представилась она, слегка склонив голову. В её голосе не было ни капли жеманства — лишь ровная, вежливая интонация. — Прошу простить, что стала невольной свидетельницей этой… сцены.

Гм. А я ее заинтересовал. Обычно наши прабабушки сами с мужчинами не знакомились. Не в этом времени!

— Михаил, — коротко отвечаю я. — Вам решительно не за что извиняться.

— Очень приятно, Михаил. Позвольте дать вам непрошеный совет, — она улыбнулась уголками губ. — Такому превосходному сукну требуется рука настоящего мастера. Увы, в нашем городе хороших портных почти не осталось. Но я знаю одного. Старик Данилович — истинный мастер, портной для тончайшей работы. Если желаете, могу вас к нему сопроводить.

Ага. Вот и удочка закинута. И ведь как изящно! Не праздное любопытство, а вежливая услуга. Умна.

— Буду вам весьма признателен, сударыня, — с лёгким поклоном принимаю её предложение.

Интересно, к чему приведёт это знакомство. Но одно я знаю точно: в поношенной крестьянской рубахе мне ходить осталось недолго.

Приказчик наконец справился с тканью и выдал мне два свертка. Я вежливо открыл перед мадам дверь, пропуская, как положено, вперед.

Улица немедленно оглушила разноголосым гомоном. Удивительно, каким шумным может быть небольшой, в общем-то, город! Грохот колес по брусчатке, зычные выкрики лоточников, густой навозный дух и столбы пыли — после сумрачной тишины мануфактурной лавки этот мир обрушился на нас всей своей какофонической мощью. Анфиса Спиридоновна ступала рядом, сохраняя невозмутимое достоинство, будто её шелковое платье было непроницаемой броней против городской суеты.

А затем её взгляд наткнулся на Игната.

Он топтался там, где и было велено — у неказистой телеги, запряжённой косматой, перепачканной грязью лошадёнкой. Парень, завидев меня в обществе такой дамы, смешался, поспешно сорвал с головы шапку и застыл, не зная, как себя вести. Кляча лениво махнула хвостом, сгоняя мух.

— Какая чудесная погода для прогулки, не находите, Михаил? — совершенно безмятежным голосом проворковала Анфиса. — Кстати, отсюда до мастерской Захара Даниловича рукой подать, а идти в приятной компании — одно удовольствие!

Эвоно как.

Махнув рукой в нужную сторону, она неторопливо пошла по тротуару, позволяя мне идти рядом, но при этом так, что нельзя было принять меня за слугу. Тонкое умение. И надо же — идет с парнем в крестьянской, не первой свежести, рубахе, и ничего — разговаривает, смеется, кланяется знакомым… Спросила меня что-то по-французски, я отвечал — в Академии мы учили и его, и еще три языка.

Неспешно шагая, мы свернули в тихие, извилистые улочки. Шум торговых рядов остался позади, уступив место мирному перестуку молотков из кузни и аромату свежего хлеба.

— Ваша речь безупречна, сударыня, — заметил я. — Такая чистота произношения — редкость для здешних краёв.

Это был идеальный повод. Она улыбнулась с оттенком лёгкой, глубоко спрятанной грусти.

— О, своим французским я всецело обязана покойному супругу. Он был человек старой закалки и купец большого ума. Полагал, что жена должна радовать не только глаз, но и слух.

— Мудрый был человек, — кивнул я, оценивая, насколько она искренна.

— Скорее, прагматичный, — поправила она, и в её глазах мелькнула искорка настоящей, неприкрытой иронии. — Наш брак был делом решённым, когда я ещё играла в куклы. Его капиталы — в обмен на мою молодость и возможность получить образование, которое было не по карману моим родителям. Он был мне скорее благодетелем и наставником, нежели супругом. Добрый, почтенный старик.

Она произнесла это так просто, без капли жалости к себе, что нельзя было не проникнуться к ней уважением. Не стала корчить из себя жертву обстоятельств.

— Детей мы завести не успели, — добавила она, будто речь шла о деловой сделке, которую не удалось завершить. — Так и осталась одна, хозяйкой его дома и небольшой ренты с государственных облигаций. Даю уроки французского купеческим дочкам — больше чтобы не скучать, чем для барыша.

Вдруг она остановилась и посмотрела на меня прямо.

— Но довольно обо мне. Человек, что так ценит уединение, оторвавшись от общества, и обладает… средствами, чтобы его обеспечить, должно быть, пережил немало разочарований в шумном свете? Уж не горькая ли любовь заставила вас бежать из столицы?

Ага, то есть теперь настало её время задавать вопросы. Ну что же, версия о несчастном влюблённом принце-изгнаннике была чудо как хороша.

— Скажем так, — ответил я, глядя ей прямо в глаза, — я нахожусь в затянувшемся отпуске по весьма непростым семейным обстоятельствам.

Мы как раз подошли к дому с облупившейся штукатуркой. Над дубовой дверью висела скромная, вырезанная из дерева вывеска: «Портной Захаръ Даниловичъ».

Анфиса дернула за шнурок входного звонка и пристально посмотрела на меня, силясь прочесть в лице нечто большее, чем этот лаконичный ответ. В её умных глазах любопытство яростно боролось с осторожностью, причем последняя отчаянно проигрывала. Кажется, эта прогулка оказалась куда интереснее, чем она предполагала.

Дверь отворил сам мастер. Седой, сухой старик в очках на кончике носа, со всклокоченными бровями и цепким, пронзительным взглядом. Его жилет и рукава рубахи были припорошены белой меловой пылью, а пальцы, державшие массивные ножницы, казались вырезанными из корня старого дуба — узловатые, но полные скрытой силы. Он сдержанно кивнул Анфисе, ну а на меня посмотрел так, будто я был комком грязи, который она неосторожно принесла на подошве своей туфельки.

— Захар Данилович, доброго дня, — проговорила моя спутница. — Прошу простить за вторжение. Я привела к вам господина, который, уверена, по достоинству оценит ваше искусство.

Старик хмыкнул, переводя взгляд на принесённый мною свёрток.

— Искусство, сударыня, требует достойного материала и достойной же оплаты, а не только оценки!

Мы прошли в мастерскую, и я ответил старику.

— Об этом не беспокойтесь! — произнес я, разворачивая сукно и кладя его на широкий раскройный стол.

Портной молча подошёл, отложил ножницы. Его чуткие пальцы прошлись по ткани. Он потёр её, потянул, поднёс к свету из окна. Скепсис на его лице растаял, сменяясь глубоким профессиональным интересом.

— Сукно доброе, — наконец изрёк он, скорее для себя, чем для нас. — Плотное. Работать можно. Что изволите?

— Полный костюм.

— Извольте! Но сперва снимем мерку!

— Рубаху скинуть?

— Непременно, — буркнул он, доставая из ящика мерную ленту. — Чай, не сквозь зипун мне вас мерить.

Стянув через голову свою пропахшую дымом и лесом посконную рубаху, бросаю её на стул. Оставшись нагим по пояс, прохожу на середину небольшой мастерской.

На несколько секунд повисает плотная тишина. Портной замер с лентой в руке, его взгляд профессионально, без эмоций, скользнул по моей спине, плечам, груди. Анфиса, стоявшая у окна и делавшая вид, что разглядывает пыльную герань на подоконнике, тоже замолчала. Краем глаза вижу, как она медленно поворачивает голову. Её взгляд, уже без всякой светской игры, открыто, с неподдельным женским любопытством скользит по моему торсу, задерживаясь на свежих, но уже заживших шрамах. Слава регенерации, а то бы до сих пор в повязках ходил. Губы её слегка приоткрыты. Кажется, «принц-изгнанник» в её воображении только что обрёл весьма убедительные физические черты. Забавно. Оказывается в этом времени, боевые отметины производят на дам куда большее впечатление, нежели кошелёк с деньгами. Полезное наблюдение.

— Стать у вас, сударь… не крестьянская, — наконец крякнул Захар Данилович, приступая к работе. Лента холодной змейкой обвила мою грудь. — И не купеческая. Жира ни унции. Мышца сухая, рабочая. На какой же это работе, сударь, так натруждаются, позвольте полюбопытствовать? Не в поле, чай, и не за конторкой.

— На свежем воздухе, в основном, — туманно отвечаю я.

Пока он, бормоча себе под нос цифры, снимал мерки, я изложил свои требования подробнее.

— Сюртук строгого покроя, однобортный. Без лишних украшений, но чтобы движений не стеснял. Жилет простой, под цвет. И панталоны, чтобы для верховой езды годились, с кожаной леей.

— Заказ ясен, — кивнул портной, закончив. — Работа тонкая, спешки не любит. Две недели. И двадцать пять рублей серебром.

Анфиса удивлённо вскинула брови. Цена была немалой даже для здешних мест.

Спокойно достаю из кармана деньги. Отсчитываю сто бумажных рублей и кладу на стол. Затем, еще четверную сверху.

— Мне нужно через неделю. Это возможно?

Старик ошеломлённо уставился на ассигнации, потом перевёл взгляд на меня. В его глазах промелькнуло уважение — не к деньгам, а к подходу. Он ценил не щедрость, а понимание того, что время мастера — тоже товар.

— Будет сделано, сударь, — твёрдо сказал он, убирая деньги.

Мы вышли на улицу. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в тёплые, золотистые тона.

— Благодарю вас за помощь, Анфиса Спиридоновна, — проговорил я. — Без вас я бы не попал к уважаемому мастеру, даже если бы нашел его.

— Пустяки, — отмахнулась она. — Я рада быть полезной.

— Боюсь, мне пора возвращаться в своё… имение, — говорю я, наслаждаясь двусмысленностью фразы. — Дела не ждут. Как мне будет удобнее узнать о готовности заказа?

Она улыбнулась, словно только этого вопроса и ждала.

— Оставьте это мне. Я сама пришлю вам весточку с посыльным. Или же, когда вновь будете в городе, просто спросите у любого извозчика, где стоит дом вдовы Комаровской. Вам всякий укажет.

Ну вот, и фамилия теперь известна, и точный адрес. Lа mission a’ccomplie! Определенно, стоит снова встретиться с этой дамой в свой новый приезд. А костюм я и без похода к Анфисе заберу. Негоже, чтобы она меня снова в крестьянском рубище видела.

Мы вежливо распрощались, и она плавной походкой направилась в сторону центра, богатых господских кварталов. Ну а я остаюсь один посреди улицы. Ну что ж, первый этап пройден. Костюм штука важная — для имиджа, для коммерции, для всего. И, пожалуй, не буду я пока продавать свои товары. Деньги, в общем-то, есть. После всех покупок остается еще двести сорок рублей ассигнациями — стоимость целого крестьянского подворья. Вот будет костюм — продам зажигалки. Заявлюсь в нем к потенциальным покупателям — а это, кстати, не бедные люди, бедным такого не надо — и представлю товар чин-чинарем. Это будет серьезно, А пытаться продавать артефакты или даже вести переговоры в крестьянской робе — всё равно, что торговать алмазами из грязного мешка: потеряешь половину цены и всё уважение. Вряд ли мне еще раз так повезет, как с этой Анфисой, на ходу придумавшей, как я считаю, себе принца инкогнито! С «мужеским полом» такое не прокатит — тут сначала нужно создать образ, и только потом этот образ будет работать на тебя.

Поскольку сидеть в городе неделю без дела мне совершенно не улыбалось, я скомандовал Игнату возвращаться. Дорогой мы заехали на рынок, я купил себе всяких мелочей — соли, лаврового листа, перца, мыла, недорогих тканей на занавески и скатерти, тарелок, ложек, горшков, точильный камень, топор и заступ, а еще изюму для деревенской ребятни и табаку в подарок старосте и Кузьмичу. Долго раздумывал, не прикупить ли мне ружье или самострел. В итоге решил пока оставить эту затею. Не факт что мне продадут — не в крестьянской рубахе точно, а время потеряю.

Еще два дня мы возвращались в деревню Поддубки. За поездку я выдал Игнату 20 рублей ассигнациями и отпустил восвояси. Когда скрип телеги затих, растворившись в вечернем воздухе, я остался один посреди собственного двора. На поля ложилась росистая вечерняя дымка, а вокруг стояла нарушаемая только стрекотом кузнечиков и лаем деревенских пустобрехов тишина. Дом, пахнущий смолой и свежим деревом, стоял неколебимо; тихо мерцали руны на частоколе, «стражи» у ворот дремали в своих глиняных горшках. Ну хорошо — видимо, деревенские идиоты наконец успокоились.

Удобно все-таки, когда на тебя работают люди. Вон, скажем, тот же самый Игнат — возил меня туда-сюда, ухаживал за лошадьми, а я просто на сене валялся. Или та же Аглая: таскает мне еду три раза в день, и вилки не надо мыть. Не завести ли мне постоянного слугу? Его и делами разными можно было бы загрузить, сбросив с себя мелочные бытовые заботы, и, как-никак, дополнительная охрана! Правда, трудно представить себе, чтобы здесь, в деревне, нашелся кто-то готовый идти в услужение. Ну, вернее, зимой-то пара свободных рук всегда найдется, а вот летом — увы. Всем некогда, все что-то пашут и жнут. Так что человека взять попросту негде. Хотя… Кажется есть один вариант!