Глава 15

Есть же тут у меня один должничок, хе-хе. Тот самый «страшный мужик», которого я спас от клещевика. Надо бы его проведать — и проверить результаты моего лечения, и потолковать заодно. Что-то мне подсказывает, что человек этот — отщепенец, ни кола ни двора. Иначе не стал бы он в разгар страды бродить по лесу. Так что, если он подходит для найма — можно попробовать его «завербовать». Ну или пусть идет себе дальше своею дорогою — а то, чего доброго, староста Федот скоро начнёт выставлять мне счёт за пансион.

За поездку я выдал Игнату 20 рублей ассигнациями и отпустил восвояси. А мне надо было идти к Федоту. Солнце уже зашло, день клонился к закату, и, по прежним моим понятиям, для визитов было уже поздновато. Но здесь все по-другому: крестьяне весь день в поле, и если хочешь застать хозяина — иди поздно вечером.

Решил идти прямо сейчас, но тьма за окном становилась все гуще, а до уличного освещения еще добрых сто лет ждать. Хорошо, что я что-то в этом понимаю! Подойдя к большому глиняному сосуду на верстаке, я снял с него крышку. Внутри, на подушке из специально обработанного мха, покоился тусклый, сероватый шар размером с пол кулака — гриб-аккумулятор, пронизанный рунами-стабилизаторами.

Кладу на него ладонь, вливая крошечную, с булавочную головку, искру Силы. Шар отозвался: сперва робко, потом всё увереннее он начал светиться изнутри. Мягкое, ровное, белёсое сияние, не дающее ни тени, ни дыма, залило мастерскую. Это свечение было живым — не мёртвое пламя свечи, а спокойное дыхание укрощённой энергии. Красота. Жаль, патента на это чудо оформить не получится: не смогу я, как положено, описать «физическую суть изобретения»!

Освещая дорогу перед собой световым шаром, заодно собравшим дорогой комаров и ночных мотыльков со всей округи, я отправился в гости.

Изба старосты встретила меня запахом постных щей и дыма. Федот, завидев меня на пороге, согнулся в три погибели.

— Лекарь! Вернулси, знасится… А мы уж заждались! — прохрипел он, диковато косясь на лежащий в моей ладони шар.

— Жив твой постоялец? — спрашиваю, проходя в сени.

— Жив, жив. Живее не бывает, — вздохнул староста. — Здоров, как бык, кашу за двоих уминает. Только… чудной какой-то. Сидит в углу, молчит, от людей шарахается. Мы уж и не знаем, что с ним делать. Забери его, Христа ради, он ведь твой теперь. Ты его из лап нечистого вырвал, тебе им и владеть.

«Твой теперь». Забавная логика. Вытащил клеща из собаки — становишься её хозяином. Впрочем, что-то правильное в этом есть.

— Я что-то должен тебе за содержание?

Федот поначалу даже не понял вопрос.

— Да что ты, что ты! — испуганно замахал он руками, как только до него дошло. — Ды хто я таков есть, чтобы с тебя деньги брать?

— Ну это ты брось! — строго возразил я. — За всякую работу должна быть оплата. Ладно, где он там?

Захожу в избу. За столом — семья старосты, жена собирает остатки ужина. А в дальнем, тёмном углу, на лавке сидел спасенный мною мужичина. Заметив меня, он съёжился так, будто я вошёл с раскалённой кочергой наперевес, и попытался буквально вжаться в бревенчатую стену. Вид у него был, как у побитого пса, ожидающего очередного пинка.

— Оставьте нас, — бросаю я Федоту.

Семейство старосты испарилось из избы с проворством тараканов. Присаживаюсь на стул напротив. Молчу. Просто смотрю на него. Минуту, другую. Вижу, как по его лбу катится пот, как он начинает мелко дрожать. Отличный психологический прием. Тишина и пристальный взгляд вычищают из головы лишние мысли лучше любых пиявок.

— Оправился, я гляжу, — наконец нарушил я молчание.

— Д-да, ваше… господин лекарь… — пролепетал он, не поднимая глаз. — Спасибо вам… вовек не забуду…

— Забудешь, — отрезаю я. — Ты кто таков есть-то?

— Семеном меня кличут! — охотно откликнулся тот.

— Я не про то спрашиваю. Ты чем занимаешься-то? — мягко спросил я, но мужик дернулся так, будто я ему в печень врезал. Руки его начали мелко дрожать.

— Ваше…ство! Не погубите! — как в лихорадке стуча зубами, вымолвил он. — Сирота я! Не своею волею, вот вам истинный крест!

Да что с ним такое?

— Чего «не своею волею?» Что ты плетешь? Толком ответь на вопрос! — произнес я, стараясь не пугать его еще сильнее, но это не помогло: в полуобморочном состоянии Семен буквально сполз с лавки на колени.

— Не погубите! — буквально вхлипывал он. — Не виноват я пред вашей милостью!

Тут до меня дошло.

— А, да ты значит служишь купцу Ерофееву⁈ Ладно, ладно, не надо передо мною ползать! Я, как бы, тоже на него работал.

— А вы что же, не помните меня, Михаил Иванович? — заискивающим тоном спросил Степан.

Гхм. А мы, выходит, знакомы. Давно меня никто по отчеству не звал. Особенно в этом времени. Расту в глазах местного населения!

— Что-то ты, Сёма, слишком любопытный. Заруби-ка себе на носу: не всё тебе положено знать. Ладно, оставим этот пустой разговор: что было, то прошло. Ты мне лучше вот что скажи: ты что делать-то дальше намерен? К хозяину своему, Ерофееву, вернёшься? Он, поди, заждался верного слугу.

При упоминании купца Семён аж позеленел.

— Ни за что! — выдохнул он. — Это ж он меня… в лес тот послал… на верную смерть!

— М-да, незадача. Ну, тогда домой, к родне. Матушка, поди, с пирогами заждалась.

Он поднял на меня затравленный взгляд, и в нём была такая беспросветная тоска, что даже мне стало немного не по себе.

— Нет у меня родни, Михаил Иванович. Сирота я. Прибился сюда на заработки, на завод Ерофеева. Да токмо работа у станка не по мне оказалась. А силушка есть, вот хозяин и приметил. В охрану свою взял. Велел язык за зубами держать да кулаками махать, коли прикажет. А теперь… теперь всё. Идти мне некуда. К Ерофееву — ни ногой, пусть хоть режут меня. В батраки к людям пробовал наняться — шарахаются: вдруг ты, говорят, не до конца излеченный, и завтра снова людей убивать пойдешь? Ну и вот, не знаю теперь как и быть. Разве что на Волгу в бурлаки податься, аль в работные люди на Урал, уголь жечь.

Хм, а он ведь «безначальный». Не ведает куда теперь притулиться. Какой удобный расклад! Прямо подарок судьбы.

— Ладно — добродушно произнес я. — Давай-ка первым делом проверим твои стати. Все у тебя нормально? Руки работают, ноги целы?

Семен тут же бросился мелко креститься.

— Милостью божьей да твоим, Михаил Иванович, лечением, все благополучно. Слаб еще, и при ходьбе маленько пошатывает, а в остальном — все, как прежде.

— Ну-ка встань, посмотрю тебя!

Наскоро обшарив его нервную систему разведывательными нейроимпульсами, заметил что, действительно, страшные ожоги, вызванные жестким изгнанием клещевика, уже почти зажили. Ну что же, пожалуй, подойдет он мне как слуга. Надо брать! Только надо обязательно обеспечить его лояльность. А то, как знать — решит снова вернуться к Ерофееву, а мне — ножик в бок. Нет, если брать слугу — надо его к себе крепко накрепко привязать.

К счастью, с невежественным в магических делах человеком, уже имевшим неудовольствие близко познакомиться с клещевиком, проделать это несложно.

— Значит так, Семён, — говорю я, подаваясь вперёд. — Проведём инвентаризацию твоих активов. Родни нет. Работы нет. Друзей, судя по всему, не нажил, да и денег, надо полагать, тоже… Зато есть страх. Ты боишься Ерофеева, страшно боишься этого леса, но больше всего, — делаю паузу, — ты боишься меня. Правильно?

Он судорожно кивнул, не в силах вымолвить и слова.

— Прекрасно. А теперь, Сёма, слушай моё предложение. Жизнью ты мне обязан — это факт. Я тебя, можно сказать, с того света вернул. Но есть нюанс. Я могу с такой же лёгкостью тебя и обратно… того. Понимаешь?

Он снова кивнул, ещё быстрее.

— Так вот. У тебя два пути. Первый — выйти за эту дверь и сдохнуть от голода под забором. Второй путь — служить мне. Я не купец, попусту кулаками махать не велю и в проклятые места без соответствующей защиты не посылаю. Но и спуску не дам. Работа несложная: будешь помогать по хозяйству, носить за мной снаряжение, охранять дом. За это — крыша над головой, миска каши и защита. Такая, что самому Ерофееву не приснится. Кстати, как тебе с «клещевиком» внутри? Понравилось? А он может, если что, обратно вернутся. Не хочешь такого?

Шутка оказалась жестокой, но действенной. Его лицо исказилось от ужаса при одном воспоминании об одержимости.

— Н-нет! Не надо! Я на всё согласен! На всё! — он вновь сполз с лавки и рухнул на колени, пытаясь поймать мою руку.

Я недовольно отстранился.

— Надо тебе, Сёма, поближе ко мне держаться. Твари те к тебе дорогу прознали, и теперь в покое не оставят. Будут караулить, чтобы снова наваждение на тебя навести, телом овладеть да погубить. И душу саму погубят, навечно к себе утащат! Так что ты смекай, мотай на ус: только я тебя смогу спасти!

Говорю это и вижу: Семен уж глаза закатил, того гляди, в обморок упадет.

— Батюшка Михал Иваныч, спаси! Христом Богом молю! — застонал он, с размаху грохнув лбом о гулкий дощатый пол. Так, похоже хорош его запугивать. А то половицу Федоту сломает.

— Встань. Мне твои коленопреклонения не нужны. Смотри, какой расклад: тварь та, что тебя захватила, может вернуться. Но ежели ты при мне будешь, я тебя завсегда спасу. Амулет тебе сделаем, будешь под его защитой. Ну а мне от тебя нужна работа. Бери свои пожитки. Хотя, какие у тебя пожитки… Самострел только? Вот его и бери. Пошли — у меня дел невпроворот. Будешь первым человеком в моём Ордене. Кормить буду от пуза, должность тебе назначу— «старший подаватель инструментов». Звучит? Ну вот, пойдем.

Он, ничего не поняв про «орден», но уловив главное, торопливо вскочил, готовый следовать за мной хоть на край света. Кажется, кадровый вопрос на ближайшее время решён.

Вернулись мы уже в полной темноте, разгоняемой светом Шара. Семен сначала с ужасом таращился на самостоятельно светящийся кусок то ли камня, то ли дерева в моей ладони, но затем, вроде, привык.

Когда мы подошли к моим воротам, я почувствовал как заворочался в своем горшке воротный Страж. Я их настраивал на «злые мысли», то есть — агрессию, но источаемый Семой страх не мог оставить стража равнодушным.

«Сиди, Каспер, спокойно!» — мысленно приказал я, и тот послушно затихарился.

Молодец. Боится. Уважает.

— Заходи, Сёма! — радушно пригласил я, распахивая дверь. — Вот смотри, какие у меня хоромы.

Пятистенок мой состоял из двух неравных половин, имеющих единые сени. В бОльшей половине жил я. Меньшую часть думал было использовать под зельеварню, но решил все оставить как есть. Пока здесь складировались закупленные в городе товары.

— Вот тут, Сёма, я тебя и поселю! Вон там, в углу, постели себе.

Будущий слуга, диковато оглянувшись, и не заметив ничего страшного — ни высушенных голов, ни маринованных лягушек, немного успокоился.

— Самострел твой давай мне. Незачем ему тут валятся, а я его уберу пока подальше. Вот, ложись, только уж извини — я тебя запру.

Семен непонимающе уставился на меня.

— Дак, Михаил Иванович, как ты меня запрешь-то? Двери же нетути!

В его голосе было столько недоумения, что я не мог не улыбнуться. Внутренних дверей в избе действительно не было — только входная. Но это не значит, что я не могу его запереть!

— За это не беспокойся. Надо — запру, и дверь не нужна! — мягко произнес я и, приблизив световой шар, начертил на притолоке нужную руну. Мгновение, другое… и дверной проем перегородил голубоватый, искрящийся полог. Силовая мембрана.

Семен ойкнул, отскочив в дальний угол.

— Не бойся, это только для твоей безопасности! — успокаивающим тоном произнес я. Но почему-то показалось что мужик мне не очень поверил.

«Конечно, а для чего еще? Понесет тебя ночью куда-нибудь, а я спросонья не разберусь и спалю тебя „копьем“. И все, прощай, Семен Батькович. Я тебя спас, я и угробил… А оно нам надо? Ты потеряешь жизнь, я потеряю слугу, да еще и запах паленого мяса дня три придется выветривать… Да ну нафиг! Утром выпущу» — окончательно решил я и отправился спать.

На следующий день поутру Семён, мой новообретённый слуга, уже почти освоился и получил первое задание: со всем усердием и грацией медведя он гонял веником стружку и пыль по мастерской. Я ожидал, когда он приберется, чтобы заняться своими делами. К следующей поездке в Кунгур стоило подготовить побольше разнообразных магических поделок.

Семен быстро осваивался. Занимаясь простым понятным делом. Он настолько осмелел, что начал даже насвистывать какую-то песенку.

— Стружку-то куда девать? На растопку?

— Ты что собрался топить? Разве видел у меня печь или очаг?

Семен озадаченно почесал в затылке.

— Чудно у тебя, Михаил Иваныч, все устроено! Ни лучины, ни горшков, ни печи… Ты как себе еду-то готовишь? — удивленно проговорил он.

— Чего ее готовить? Сама придет! Вот, кстати, и она!

Во двор, тихо скрипнув калиткой, вошла Аглая. В одной руке у неё дымился глиняный горшок, в другой был кувшин с молоком. Несмело войдя в мастерскую, она диковато покосилась на Семена, затем, стараясь не мешать моей работе, поставила свой нехитрый завтрак на угол верстака.

— Вот, Михаил… матушка послала.

— Спасибо, Аглаша. Ты меня спасаешь от голодной смерти. Я тут, кстати, кое-каких специй в городе купил. Семен, принеси-ка небольшой полотняный мешочек, что налево от входа.

Работник побежал выполнять поручение, а Аглая вдруг густо покраснела и замялась, переступая с ноги на ногу. Вижу, хочет что-то сказать, но не решается.

— Что-то случилось? — спросил я, ласково улыбнувшись, чтобы придать ей смелости.

— Да так… — она потупила взор. — Новости у нас в деревне… Девки наши… они сызнова на вас глаз положили, как вы вернулись.

— Опять? — усмехаюсь я. — А разве они его убирали? Что-то не замечал… Я думал, это у них состояние хроническое, вроде насморка по осени.

— Слухи по деревне, — продолжала она, не поднимая глаз и теребя край цветастого платка. — Игнат-то наш воротился, так вся деревня теперь только и гудит, словно растревоженный улей. Растрепал всем, как вы в город ездили.

Ну вот, здрасте-пожалуйста. Никуда на деревне не спрятаться от пытливых внимательных глаз…

— И что же так взбудоражило их умы?

— Дак всё, — выдохнула она, и слова полились торопливым ручейком. — И что деньжищи у вас несметные, золотом платите, не торгуясь. И что барыня городская, нарядная, как жар-птица, на вас глаз положила… и вы с ней под руку по улицам гуляли. Вот девки наши и… разволновались.

Черт. Вот не догадался я запретить Игнату болтать языком! А все оттого, что всю предыдущую жизнь свою я прожил в городе, и с психологией деревенских жителей совершенно не знаком.

Аглая, наконец подняла на меня взгляд, и в ее серых, чистых глазах отразился весь мир этой деревни: наивное любопытство, тревога, робкая надежда и горькое, веками впитанное смирение.

— Они ж, девки-то наши, всё понимают, — заговорила она тихим, срывающимся голосом, и в нем зазвенели слезы. — Что вы — человек пришлый, не ровня нашим. Видный, сильный. И ласки женской, чай, тоже хочется… — она закусила губу, набираясь духу для последнего, самого страшного шага. — Я бы и сама… да только… В жены-то… вы меня не возьмете ведь? А без венчания нельзя. Грех это. Позор на всю семью.

На несколько мгновений между нами воцарилась тишина. Что нужно этой смущенной девушке? Она таким своеобразным образом предлагает себя в любовницы? Или же, со всей своей отчаянной искренностью, просила определенности, чтобы знать, как ей дальше жить в этом мире, где все вдруг перевернулось.

— Нет, Аглаша. Не возьму, — мягко, но предельно честно ответил я. — Ведь я пока — перекати-поле. Сегодня здесь, а завтра, глядишь, ветер подует в другую сторону. И женится пока не собираюсь.

Она тяжко, почти неслышно вздохнула, и плечи ее поникли, словно с них сняли непосильную ношу. Но в печальном взгляде ее блеснуло и странное облегчение — по крайней мере, я не стал лгать, не стал играть с ней.

— Я так и думала, — прошептала она, — И многие наши девки тоже разумеют. Повздыхают да отстанут. Да только… — она на миг замялась, — найдутся и такие, кто не прочь и без венчания к вам в услужение пойти. Ульянка вот, дочь кузнеца… да и другие есть. Они греха не боятся, на что хошь пойдут, лишь бы свое получить. Уж вы с ними поосторожнее будьте. Они бы уж к вам через забор сигали, да токмо боятся. Вся деревня шепчется, что у вас во дворе нечистый живет. Страшный, черный, из тени соткан… и глаза у него, говорят, как угли горят. Так что ходят теперь все мимо вашего дома, крестятся.

Разговор наш прервало возвращение слуги.

— Этот, что ли, господин лекарь? — хмуро спросил Семен, подавая мне легкий сверток с лаврушкой и перцем.

— Да, оно. Держи, Аглаша.

Бедная девочка схватила специи и убежала.

Предсказание Аглаи скоро сбылось. Не прошло и получаса, как с улицы донёсся пронзительный девичий визг, а затем раздался негромкий робкий девичий голосок:

— Господин лекарь! Хозяин!

На пороге мастерской, картинно припадая на одну ногу, стояла девушка. Это и была Ульяна, дочь кузнеца. Высокая, статная, с густой черной косой и смелыми, пронзительными глазами, в которых ума и решимости было больше, чем у всех деревенских парней вместе взятых.

— С чем пришла, красавица? — спросил я, уже, впрочем, понимая, что это именно то, о чем предупреждала Аглая.