Глава 16

— Господин лекарь, беда! — пропела она с трагическими нотками в голосе. — Ногу подвернула, да так, что ступить мочи нет! Помогите, Христа ради! Хотела зайти, да очень уж чудищ-то ваших опасаюся! Уж такие страхолюдины — жуть! Пройти страшно!

Ага. Значит, «пугач» уже успел себя зарекомендовать. Прекрасно. Правда и мысли у нее видно дурные были, раз увидела его. Ну, или очень уж боялась — на сильный страх страж тоже срабатывает.

— Они добрых людей не трогают. Только тех, кто с дурными мыслями лезет, — отвечаю я, решив проверить реакцию девушки. Та насторожилась, но и только. — Так что вам бояться нечего. Можешь заходить спокойно.

Она сделала еще один шаг, преувеличенно морщась от боли. Ну-ну. Посмотрим, хорошая ли из тебя актриса, Ульяна.

— Проходи, садись, — кивнул я на простую скамью. — Где болит?

Она опустилась на скамью, осторожно, будто боясь рассыпаться, и указала на лодыжку. Я присел на корточки. Синяк действительно был — небольшой, лиловатый, но какой-то… искусственный. Словно его не получили при падении, а старательно натерли свеклой или долго мяли пальцами. Беглое сканирование подтвердило — ни растяжения, ни вывиха. Лишь легкое повреждение капилляров.

— Да, вижу, — сказал я, выпрямляясь. — Дело поправимое. Только вот, Ульяна, лечение нынче не бесплатное. Строительство дома закончилось, а мои силы и травы из воздуха не берутся. Чем платить будешь?

Она подняла на меня свои темные, как омуты, глаза и с мастерством столичной кокетки потупила взор.

— Денег у меня нет, господин лекарь. Но я… я сделаю все, что прикажете.

Ах, вот как. Прямолинейно. Даже слишком.

Я усмехнулся про себя. Что ж, на прямолинейность я отвечу тем же.

— Хорошо, Ульяна. Мне как раз нужна помощь. Цена за лечение твоего синяка — пучок громового мха. Знаешь такой? Растет в самом сердце Ведьминой поляны, на старом расколотом дубе. Принесешь мне его к закату — и лодыжка твоя будет как новая.

Я сразу решил назвать неподъемную, относительно, цену — чтобы в зародыше подавить желание у девушки и других подобных «Ульян» ходить ко мне по надуманных поводам и не отвлекать от работы. И не прогадал! Ее лицо разочарованно вытянулось.

— Да как же я пойду-то? И нога болит, спасу нет, и лес-то проклятый, Сами же говорили, не ходить туда!

— Ну, нога твоя не так уж плоха. Опухоли нет, один синяк только. Дойдешь, не развалишься!

Секунду она смотрела на меня, и в глазах ее боролись злость и отчаяние. А затем сделала то, чего я не ожидал. Застонав, она с глухим стуком рухнула на колени на дощатый пол.

— Простите, господин лека-арь… — голос ее сорвался, но она взяла себя в руки. — Обмануть хотела, правда ваша. Здорова я. Только сразу не гоните, дайте слово молвить!

Она подняла голову, и теперь в ее взгляде вместо кокетства горело отчаяние и упрямая, звериная воля к жизни.

— Возьмите меня к себе! Служанкой, работницей, кем угодно! Я все умею: и готовить, и стирать, и в доме порядок держать не хуже Аглаи буду. По дому ведь женская рука нужна! Я сильная, работящая! Не пожалеете!

Не нужны были способности телепата, чтобы понять — она искренна.

— Все видят, что вы не простой мужик, — продолжала она с горячностью. — И что не задержитесь вы в нашей дыре. А я… я не хочу здесь сгнить! Замуж за пьяницу, дети, скотина, да спину гнуть до самой смерти! Я в люди вырваться хочу! Пусть даже служанкой при господине… только бы не здесь!

Она замолчала, тяжело дыша. В мастерской повисла тишина, нарушаемая лишь жужжанием мухи под потолком. Ндааа… Хитрая девка, и бесстыжая. Но если оставить за скобками всю двусмысленность ситуации, то надо признать: она решительна, смела и готова поставить на кон все ради шанса на другую жизнь. И, черт побери, я уважал ее за это.

— Ладно, встань, Ульяна, — сказал я наконец, и голос мой прозвучал мягче, чем я предполагал. — Я подумаю. А теперь иди.

Она медленно поднялась с колен, бросила на меня долгий, полный надежды и страха взгляд и, не сказав больше ни слова, вышла.

А я остался стоять посреди мастерской, размышляя. Предупреждение Аглаи обрело плоть и кровь. И это подбросило мне новую, неожиданную, но, возможно, очень полезную идею. Может, действительно мне завести служанку? Не то чтобы у меня тут много дел, но все равно — тут прибрать, там постирать, здесь подмести… Конечно, есть Семен, но на него у меня складывались уже совсем иные планы. Принеси-подай, подмети, убери — это все ерунда. Мне нужен доставщик магических ингредиентов из леса, вот что! Вот к этому –то мы сейчас и приступим!

И, только закончив завтракать, я приказал:

— Собирайся, Семён. В лес идём.

Веник выпал из рук слуги. Совершенно белый, он обернулся ко мне.

— В… в лес? — срывающимся голосом пролепетал он. — Не надо, Михаил Иванович! Помилуйте! Не гоните туда! Там… там же…

Задыхаясь от ужаса, он с глухим стуком упал на колени, простирая ко мне дрожащие руки.

— Всё что угодно прикажите! Двор перекопаю, воды на год вперёд натаскаю! Только не в лес! Там смерть!

Да что такое? Сговорились они сегодня, что ли, на коленях передо мною ползать?

Чувствуя подступающий гнев, хотел было наорать на него, но вовремя взял себя в руки. В сущности, не за что на него сердиться. Его в том лесу клещевик захватил — конечно, он боится туда возвращаться! К тому же руганью тут не поможешь. Его паника — вещь иррациональная, но реальная, и просто приказать ему не бояться — все равно что велеть воде не течь вниз. Значит, его страх нужно не ломать, а правильно направить.

— Боишься леса, Семён? — спокойно спрашиваю я. — А меня ты не боишься?

Он вздрагивает, будто от удара, и вжимает голову в плечи. Молчит. Ответ и так очевиден.

— Там, в лесу, — продолжаю я, чеканя каждое слово, — твари, которые могут тебя убить. Это правда. Но рядом со мной ты будешь в безопасности. Ты же мой слуга — я тебя не оставлю! Сделаю так, что ты будешь защищён. Сейчас смастерим амулет, который отвадит от тебя эту нечисть. Но имей в виду: если ты ослушаешься моего приказа, или задумаешь против меня недоброе — никакой амулет тебе не поможет. И тварь, что сидела в тебе, вернётся. Я лично прослежу за этим. Выбирай, какой страх сильнее.

Он смотрит на меня, и в глазах его плещется отчаяние. Он в ловушке, и выход из нее только один — полное подчинение моей воле.

Видя, что урок усвоен, смягчаю тон.

— Встань. Принеси-ка мне новый нож, да наточи поострее.

Быстрее ветра Сема исполняет порученное. Беру со стола небольшой, гладкий брусок измененной липы. Металлизированные прожилки в ней тончайшие, лучше всего подойдут под нужный амулет. Нож в моей руке движется быстро и точно, срезая тонкую стружку. На поверхности бруска проступает сложный узор, который я подстраиваю под структуру дерева — руна подобия. Закончив, я делаю на большом пальце короткий надрез и выдавливаю на центральный узел вязи каплю крови. Она мгновенно впитывается, и руна на мгновение вспыхивает тусклым синим светом.

Этот амулет теперь несет частицу моей ауры. Не самые сильные монстры, примерно уровня клещевика и ниже, будут избегать встречи с его носителем, как если бы видели в нем меня. Но защитит он не от всего: тот же полоз, как и клеть, при удобном случае все равно атакует. Но зачем пугать его раньше времени?

Протягиваю ему готовый амулет на простом кожаном шнурке.

— Надень. Пока он на тебе, ни один «клещевик» не сможет овладеть твоим телом. А еще он будет предупреждать об опасности, если рядом окажется нечисть. Но знай, Семён. В амулет вплетена часть моей воли. Он защищает того, кто мне верен. Замыслишь зло против меня, предашь или просто сбежишь — и он в тот же миг обратится в простую щепку. А твари из леса очень быстро найдут беззащитную душу, — приукрасил я свойства амулета. — Ты меня понял?

— Понял, батюшка… Михаил Иванович… — шепчет он, с благоговением принимая амулет и вешая на шею. — Вовек не забуду…

— Хорошо. Но этого мало. Защита — это одно. А тебе нужно и оружие. Давай сюда свой самострел и стрелы.

Беру из его колчана три арбалетных болта с тяжёлыми гранёными наконечниками. Наконечники их тускло поблескивают в утреннем свете. Прикоснувшись к стали пальцем, я вливаю в каждый по крошечной искре Силы, вычерчивая на металле невидимые, но от этого не менее действенные руны поиска и поражения.

— Эти стрелы теперь сами найдут цель, — объясняю я, возвращая ему боеприпасы. — Даже если ты не будешь видеть тварь, просто стреляй в ту сторону, где почувствуешь опасность. Стрела сама найдет, в кого впиться.

Семён с трепетом принимает болты, словно это не просто куски железа, а святые мощи. Он бережно уложил их в колчан, отдельно от остальных. Страх в его глазах никуда не делся, но теперь в нём появилась новое выражение — я подарил ему надежду одолеть неведомого врага. У него появилось оружие! Ничего, добудет пару первых монстров — и страх уйдет окончательно.

— Ну что, — кивнул я ему — пойдем. Пора! Только держись у меня за спиной, и будь аккуратен. Ни за что не хватайся, слушай меня. И вернешься живой!

Вскоре я уже ступал по едва заметной тропинке, ведущей на Ведьмину поляну, а за моей спиной, стараясь ступать след в след, шагал Семён. Он все еще вздрагивал от каждого хруста ветки и подозрительно косился на кривые, покрытые наростами стволы деревьев, но панического ужаса в его глазах уже не было. Амулет на груди и три «зачарованных» болта в колчане за спиной придавали ему толику уверенности. Он был напуган, но послушен. Он доверял мне.

— Запомни, Семён, — говорил я, не оборачиваясь, — этот лес живет по своим законам. Здесь нужно смотреть не только глазами, но и нутром. Слушай тишину.

Мы как раз вошли в зону, где смолкли птицы. Давящая, неестественная пустота окутала нас. Семён невольно пригнул голову, будто ожидая удара.

— Это первый знак, — продолжал я методично, как на уроке. — Тишина — значит, близко место Силы. Мелкая живность его боится. Идем дальше. Смотри под ноги.

Я подвел его к небольшому участку, где мох имел неестественный, ядовито-зеленый оттенок.

— Видишь цвет? Не такой, как везде. Яркий, будто нарисованный. Под этим мхом прячется «Клеть». Наступишь — и ноги онемеют, а тварь из тебя жизнь высосет, и костей не найдешь. Обходи такие места за десять шагов.

Семён сглотнул, испуганно глядя на красивую, смертоносную траву.

Мы подошли к ручью, на берегу которого я в прошлый раз заметил гнездо «червей». Сейчас я чувствовал их присутствие — слабое, скользкое копошение под слоем прелых листьев. Семён, разумеется, ничего не видел.

— Здесь, — сказал я, останавливаясь. — Они здесь.

— Где, Михаил Иванович? — прошептал он, опасливо оглядываясь.

— Посмотри на амулет.

Он опустил взгляд на свою грудь. Деревянная плашка, до этого теплая от его тела, теперь слабо, но отчетливо мерцала холодным, голубоватым светом. Семён ахнул. Это было первое, осязаемое доказательство. Магия работала.

— Они тебя чуют, а амулет чует их, — пояснил я. — Заряжай самострел!

Я указал на старую корягу, лежавшую в нескольких шагах от нас. По моим ощущениям, самая крупная тварь пряталась как раз за ней.

— Целься туда. За ту корягу. Не пытайся высмотреть. Просто доверься стреле. Стреляй.

Руки его дрожали, когда он снимал с плеча самострел. Он долго целился в пустоту, его лицо было напряженным. Было видно, как он борется с собственным разумом, который кричал ему, что это бессмысленно. Наконец, он зажмурился и нажал на спуск.

Тетива сухо щелкнула, болт со свистом сорвался с места, устремляясь прямо к коряге. Но на полпути, там, где не было ничего, кроме воздуха, он вдруг неестественно дернулся, вильнул в сторону, словно наткнулся на невидимую стену, после чего прозвучал щелчок, как от сработавшего пьезоэлемента.

Червь рассыпался искорками, а воздух над местом попадания наполнился небольшим белым дымом. Ветерок через мгновение принес слабый запах озона, а на землю шлепнулся «зачарованный» болт.

Семён смотрел на это, оцепенев. Его рот был приоткрыт, глаза — круглыми от изумления и ужаса. Он выстрелил в пустоту. И попал!

Он медленно повернулся ко мне. В его взгляде больше не было простого страха. В нем был благоговейный трепет. Он увидел чудо. Он прикоснулся к миру, который до этого существовал лишь в страшных сказках. И в этом мире я был его единственным проводником и защитником.

— Понял теперь, Семён? — спросил я спокойно. — Они тут повсюду. Я научу тебя видеть их. Сейчас подстрели еще одного — воон у того дуба — и можно начать сбор нужных нам предметов.

* * *

Мы вернулись из леса уже под вечер. Семён, молчаливый и потрясенный, тащил на себе тяжелый мешок с корой и грибами. Он больше не вздрагивал от каждого шороха. После пережитого в лесу деревенские страхи казались ему детскими играми. Я же нес короб-ловушку, приятно отяжелевший от пойманных «червей». Не то чтобы мне нужна была Сила — ее было достаточно со времен победы над Големом, и большего я бы пока не смог вместить — но зато они пойдут на подпитку амулетов. Сегодняшняя «охота» обеспечила мастерскую энергией на несколько дней вперед.

У ворот нас уже ждала Аглая. Она принесла ужин в большом глиняном горшке, укутанном тряпицей, чтобы не остыл. Но что-то в ней было не так. Она не улыбнулась, как обычно, увидев нас. Стояла, опустив плечи, и старательно прятала взгляд, отворачиваясь, будто разглядывая что-то на заборе.

— Что-то случилось? — спросил я, снимая с плеча короб.

— Ничего, — слишком быстро ответила она, не поворачиваясь. — Ужин вот… Остынет.

Я обошел ее, заглядывая в лицо, и тут же увидел: На ее щеке, у самого виска, алела свежая, злая царапина, какую оставляют ногтями в женской драке. А одна прядь ее густой русой косы была как будто вырвана, неаккуратно топорщась.

Семён, заметив это, мрачно засопел и с грохотом опустил мешок на землю.

— Что, небось Дарька с товарками? — мрачно спросил он у девушки. — Видел, как они тебя у колодца донимали!

Та ничего не ответила, лишь потупила взор.

Подойдя, я властно взял девушку за подбородок, рассматривая повреждения. Ага, вот и рукав со свежей заплаткой, и губа припухла. Ну, все ясно.

— Аглая, посмотри на меня. Рассказывай, что случилось!

Она медленно подняла голову. В ее глазах стояли слезы, которые она изо всех сил старалась сдержать.

— Они… — начала она, и голос ее дрогнул. — Сказали… будто я вас себе забрала, никому не даю… Что еду ношу, обхаживаю… А они, мол, тоже хотят… Схватили за косу… Я вырвалась и убежала.

Она говорила об этом буднично, без жалоб, словно рассказывала о плохой погоде. Как о чем-то неизбежном, чему нельзя противостоять. И это ее смирение, это молчаливое принятие унижения взбесило меня куда больше, чем если бы она рыдала и требовала мести.

Внутри меня закипел тихий, ледяной гнев. Я отбивался от солдат, сражался с тварями из другого мира, строил планы, как изменить ход истории. И в это же самое время здесь, в этой грязной деревне, кучка злобных, завистливых баб посмела поднять руку на одного из немногих людей, кто был мне верен.

А все из-за меня. Мое нежелание ввязываться в их мелочные дрязги — вот к чему это привело. Пострадал невинный и преданный мне человек.

Я посмотрел на униженное, заплаканное лицо Аглаи. Вспомнил отчаянную решимость Ульяны. И в голове моей с абсолютной ясностью сложилось решение. Простое. Прагматичное. И единственно верное.

Хватит. Время полумер и выжидания прошло. Пора было навести в этом курятнике порядок. Жестко и окончательно.

— Семён, — сказал я, и мой голос прозвучал так, что он вытянулся в струнку. — Возьми горшок. Отнеси в дом. Аглая, иди за мной.

Я повернулся и решительно зашагал прочь со своего двора, прямо в центр деревни. Они не понимали, что я задумал, но молча последовали за мной. Моя прогулка не осталась незамеченной. Из окон, из-за заборов за мной следили десятки любопытных глаз. Ну что ж, сейчас будет еще одно «представление» для селян. И кое-кому оно сильно не понравится.