Глава 17

Выйдя на залитую вечерним солнцем деревенскую площадь — вытоптанный пятачок у колодца, служивший обычным местом схода «мира», я огляделся. Со всех сторон я чувствовал на себе взгляды поселян, устремленные через полуприкрытые ставни и шели в воротах — безмолвные, трепещущие от страха, молчаливые, как тени. Не зря боитесь, не зря.

— Сход! — крикнул я, и голос мой, усиленный легким эхом Силы, разнесся по всей деревне, ударившись о стены изб и заборы. — Всем мужикам и бабам — быть здесь! Прямо сейчас! Дело есть!

Из домов, с огородов, из сеней начали высыпать люди. Сперва робко, поодиночке, затем — целыми семьями. Они шли, перешептываясь, с любопытством и страхом глядя на меня. За последнюю неделю я стал для них чем-то вроде грозы или засухи — стихийным явлением, от которого не знаешь, чего ждать: спасительного дождя или испепеляющей молнии.

Когда вокруг собралась плотная, гудящая толпа, я дождался, пока стихнет гул, и обвел их медленным взглядом. Нашел тех, кого искал. Вон, в задних рядах, стоит Аглая с матерью, старается не встречаться со мной глазами. А вот, поближе, сбившись в стайку, стоят ее враги — зачинщица Дарья, с наглыми глазами, старательно прячущими страх. И ее товарки, хихикающие и переглядывающиеся, но уже чувствующие, что дело пахнет недобрым.

— Я собрал вас не для долгой речи, — начал я спокойно, и в наступившей тишине каждое слово падало безжалостно и веско, как нож гильотины. — Скажу одно: в этой деревне теперь есть мой закон. И он прост.

Я сделал паузу, давая им вдуматься в услышанное.

— Все, кто работает на меня и помогает мне, находятся под моей защитой. Их честь — моя честь. Любой, кто посмеет поднять на них руку, да хоть слово сказать, не то что причинить вред — будет иметь дело лично со мной.

Мой взгляд впился прямо в Дарью. Она попыталась хорохориться, презрительно скривив губы, но я видел, как страх в ее глазах проступал, как морозный узор на замерзшем стекле.

— А теперь, — я медленно поднял руку, — для тех, кто плохо понял, я покажу наглядно.

Между моими ладонями, потрескивая и шипя, из ничего начал сгущаться свет. Воздух вокруг наполнился резким, грозовым запахом озона. За секунду из крошечной искорки вырос ослепительно-белый, пульсирующий шар размером с человеческую голову. Шаровая молния. В моем времени ее почти не использовали в бою — слишком нестабильная, непредсказуемая, а главное — медленная вещь. Иногда при попадании она просто слегка подпаливает цель, уйдя в землю, а в иной раз способна испепелить жертву до костей. Но для устрашения деревенских жителей, особенно не далеких умом, лучшего инструмента не найти.

Толпа ахнула и отхлынула назад, образуя вокруг меня широкий круг.

Легким движением я отпустил шар. Зависнув в воздухе на уровне человеческого роста, он начал свой медленный, беззвучный, смертоносный танец. Проплывая на уровне человеческого лица, переливаясь неземным голубым светом, слегка потрескивая, он очень плавно кружил вокруг поселян, и они в паническом ужасе расступались, закрывали головы руками, боясь даже дышать. В абсолютной тишине был слышен лишь его тихий, змеиный шелест и электрическое потрескивание.

Шар, повинуясь моей безмолвной воле, целенаправленно двинулся к стайке девушек-зачинщиц. Приблизившись, он замер прямо перед лицом Дарьи.

Теперь ее смелость испарилась без следа, глуповатое курносое лицо исказилось от животного ужаса. Издав тонкий, сдавленный взвизг, она мешком рухнула на землю, закрыв лицо руками. Остальные, вереща и плача, бросились врассыпную.

Только теперь я разрешил молнии разрядиться. С резким, оглушительным хлопком, от которого у всех заложило уши, она исчезла. В воздухе остался лишь горьковатый запах грозы.

— Это было первое, — сказал я в мертвой тишине, — и последнее предупреждение. Потом вот такой шарик влетит кому-нибудь в дом. А теперь — разойдись.

Люди, размашисто крестясь и не смея поднять на меня глаз, торопливо толкаясь, начали расходиться. Толпа таяла, как снег на весеннем солнце. Когда на площади остались лишь самые любопытные, я властным окриком остановил Ульяну. Она как раз собиралась юркнуть за спины подруг, но мой голос пригвоздил ее к месту. Девка замерла, испуганно глядя на меня. Вся ее былая дерзость улетучилась, и сейчас передо мной стояла просто напуганная деревенская баба.

— Раз так хочешь служить, — сказал я ей, подойдя вплотную, — будь по-твоему. Ты, я смотрю, девица решительная. Мне это нравится больше, чем глупая затаенная злоба этих куриц, твоих подруг. Приходи завтра утром. Работа для тебя найдется. И принеси с собой свою лучшую иглу. Надо будет кое-что сшить.

Все еще бледная от пережитого ужаса, она ошарашенно смотрела на меня, не веря своим ушам. Но в глубине темных глаз, сперва робко, а затем все увереннее, начал загораться огонек надежды а затем и триумфа. До нее стало доходить, что ее рискованная, безумная ставка сработала. Не став дожидаться ответа, я развернулся и ушел, оставив ее в сгущающихся сумерках, ошеломленную и, судя по вспыхнувшему в глазах огню, безмерно счастливую.

Затем я направился к избе Кузьмича.

Дверь мне открыл сам хозяин, вытирая руки о порты. Несмотря на наши добрые отношения, после моей демонстрации силы даже он выглядел испуганным.

— Кузьмич, — обратился я к нему без предисловий. — Работник нужен. За плату хорошую.

— Что делать-то надобно, Михаил? — спросил он, с уважением кланяясь.

— Колодец на моем дворе выкопать. Семён один не управится, — сам знаешь, дело не быстрое, да и в одиночку такое не делается.

— Так Игната моего возьми! Парень он дюжий, землекоп знатный. Небось доубираем жнивье без него! С оплатой, Михаил Иванович, я чаю, не обидишь?

— Об этом не беспокойся, — кивнул я.

Вернувшись к себе на двор, я прикрыл глаза и выпустил тончайшую нить Силы — щуп, что, проникнув сквозь слой земли, глины и камня, прощупал пространство под ногами. Экспресс-исследование показало, что водоносный слой находится примерно в пяти саженях под землей. И самое лучшее место — холодный, ровный поток, живая, пульсирующая вена подземного ручья — оказалось в углу двора. Идеально!

Не успел я закончить поиск воды, как молчаливый и настороженный Игнат уже вошел на мой двор. Там я подвел его и уже ожидавшего распоряжений Семёна к понравившемуся мне дальнему, заросшему бурьяном углу у самого забора.

— Завтра с утра задача ваша — копать здесь. Копать до тех пор, пока не доберетесь до воды. Инструмент в сарае.

Они недоуменно переглянулись, глядя на, казалось бы, ничем не примечательное место.

— Нам нужна своя вода. Чистая, — пояснил я их очевидную цель.

— Дак, колодец же есть на деревне? — удивился Семен, но, увидев мой строгий взгляд, без возражений поплелся к мастерской — искать инструмент. Вряд ли найдет, так что надо будет ему денег дать, чтобы у сельчан купил.

Конечно, дойти до колодца — не велика трудность. Но, кроме воды прямо у дома, у меня была еще одна скрытая мысль, которой я не видел смысла делиться с работягами.

Все равно не поймут.

* * *

На следующее утро, едва рассвело, а у моих ворот уже стояла Ульяна. Собранная, решительная, будто, собиралась доказать, что вчерашнее ее желание не было сиюминутным порывом.

Я открыл ей калитку.

— Рано ты. Заходи. Иголку взяла?

— Приказали приходить утром, вот я и пришла, — ответила она без тени подобострастия, показывая заколотую у ворота грубую железную иглу.

Войдя в избу, Ульяна первым делом огляделась по сторонам. Ее взгляд, привыкший к заставленным лавками и сундуками, полным людей крестьянским избам, сперва скользнул по пустым стенам, по чистому дощатому полу. И тут она застыла, уставившись в дальний угол.

— Михаил Иванович… господин лекарь, — проговорила она, озадаченно оглядываясь. — А печь-то где? Как же вы… зимовать-то думаете? И чем же мне прикажете заниматься? Я-то думала, у печки буду хлопотать, стряпню готовить…

Я усмехнулся. Для нее, выросшей в мире, где печь была сердцем любого дома — источником тепла, пищи и самой жизни, моя изба была не просто странной. Она была неправильной, нежилой.

— Не волнуйся, Ульяна, — успокоил я ее. — С голоду не умрем, и в холоде сидеть не будем. У меня тут все устроено по-другому. И работа для тебя найдется немедленно. Семён!

Слуга мой, уже закончивший прибираться во дворе и ждавший Игната чтобы начать выкапывать колодец, вошел в избу.

— Снимай-ка рубаху! — приказал я.

Семён, уже ничему не удивляясь, молча повиновался. Я расстелил на столе грубую посконную рубаху Семёна и, взяв кусочек угля, быстрыми, точными движениями начал наносить на ткань сложный, симметричный узор из переплетающихся линий и знаков. Рисунок походил одновременно на диковинную паутину и на морозный узор на стекле.

— Вот, Ульяна, твое первое задание. Ты должна вышить этот узор. В точности по линиям. Стежок к стежку. И главное, — я поднял палец, — узор не должен прерываться. Поняла? Это важно.

— А нитки-то где взять? — удивилась она, рассматривая странный рисунок. Без долгих слов я протянул ей пучок высохшей «измененной травы».

— Отбей, выдели волокна, и спряди.

Она кивнула. В ее темных глазах загорелся азартный огонек. Сообразительная девица быстро поняла, что ее задание — нифига не простое рукоделие. Это, по сути, первое посвящение в тайны моего ремесла.

Пока Семен копал, а Ульяна пряла, я взялся за амулет. Для него я выбрал гладкий, полупрозрачный речной голыш, пролежавший в воде, возможно, сотни лет. Зажав его в ладони, я ногтем, по кроме которого струился ток, начал выплавлять несколько рун по типу тех, что использовал для поиска пугача. Линии должны были быть идеальными, глубина — выверенной до сотой доли дюйма. Разлитая в лесу энергия, проходя через артефакт, должна была менять свой цвет в зависимости от силы излучения и ее частоты. Когда я закончил, то на мгновение отпустил собственную ауру.

Кристалл в моей руке нагрелся, затем начал тускло светиться изнутри. Свет разгорался все ярче, пульсировал в такт биению моего сердца, а затем резко схлопнулся, когда я свернул ауру обратно, оставшись внутри камня крохотной, горящей искрой.

Я протянул получившийся амулет Семёну.

— Вдень в выемку — видишь где она? — шнурок и носи. Не снимая. Теперь, когда он будет светиться, это значит что рядом тварь или опасное место. Зеленый цвет — безобидный светлячок, желтый — червь или клещевик, тут зависит от силы свечения, а красный… Увидишь, что амулет начал краснеть, разворачивайся и уходи оттуда как можно скорее. Когда ты пойдешь в лес, ловить для меня тварей, эта вещь тебе ой как пригодиться!

Семён с благоговением взял камень и с усердием кивнул. Ульяна смотрела на все это широко раскрытыми глазами, в которых плескался страх, смешанный с восторгом.

К концу дня Ульяна закончила отбивать и прясть. Получился небольшой моток зеленовато-серых ниток — немного, но на рубаху хватит. Пока она, закусив губу от усердия, выводила иглой первые стежки, я приготовил «источники питания». Из глиняного горшка, где я держал запас лесных трофеев, я извлек несколько грибов-аккумуляторов. Теперь стоит дождаться, пока девушка закончит, и внести последний штрих в ее работу.

Ульяна работала на удивление быстро и ловко. Пришла Аглая, принесла ужин на двух человек. Ревниво посмотрела на мою новую работницу, но не осмелилась ничего сказать. Наступили сумерки, я снял заслонку с глиняного горшка, который был подвешен под потолок, «включив» освещение. Попутно добавил энергии в почти разрядившийся гриб-аккумулятор. Поначалу девушка диковато косилась на этот диковинный дающий ровный свет, источник освещения, который падал сверху, но затем привыкла. Спустя два часа вся грудь и спина рубахи были покрыты безупречной, выпуклой вышивкой.

— Готово, — шепотом доложила она, с опаской глядя на грибы в моих руках.

— Молодец. Теперь смотри внимательно.

Коротким импульсом я «выкурил» двух светлячков из грибов и подцепил их, после чего аккуратно вплел живые огоньки в два центральных узла узора на груди и на спине рубахи. Затем положил ладонь на вышивку.

Небольшое вливание моей энергии для активации всего узора, который потом будут поддерживать в активном состоянии светляки прошло быстро.

Ульяна и Семён ахнули. Весь вышитый узор на мгновение вспыхнул ярким изумрудным светом, нити засветились, как живые, а затем свечение медленно впиталось в грубую ткань, оставив после себя лишь едва заметный зеленоватый отлив.

— Готово, — сказал я, протягивая рубаху Семёну. — Теперь это не просто одежда. Это легкая броня, силовой кокон. Мелкие твари вроде «червей» или даже ослабленный «клещевик» теперь твое тело не пробьют. Теперь идите спать. Ты, Ульяна, иди домой.

* * *

Едва забрезжил рассвет, я поднял Семёна. Вчерашние приготовления были не просто так, пора было проверить мою задумку.

— Пора, Сёма, идти тебе на охоту. Поначалу вглубь поляны не лезь, походи по краю. Увидишь «воронку» — марево с искрами — беги без оглядки: неизвестно, что оттуда вывалится. Все понял?

Я протянул ему плотно набитый заплечный мешок с едой и водой и пустой короб-ловушку. Он молча принял снаряжение. Вчерашнее посвящение не прошло даром — страх в его глазах уступил место мрачной, сосредоточенной решимости.

— Твоя задача, — говорил я, пока он проверял тетиву самострела, — собрать десять пластов металлической коры с черных дубов и пять грибов-аккумуляторов. Ни больше ни меньше. Ручей у оврага помнишь? Все найдешь там. И еще раз: никуда вглубь не лезь! Почувствуешь опасность амулетом или увидишь тварь — стреляй без раздумий. Если попадется одиночный червь — используй ловушку. Достаточно на секунду открыть крышку рядом с ним, она его и затянет. Главное — возвращайся до заката. Вопросы есть?

— Никак нет, Михаил Иванович, — твердо ответил он.

— Тогда иди.

Он кивнул, перебросил самострел за спину и, не оглядываясь, шагнул за ворота. Я смотрел ему вслед, пока его фигура не растворилась в утреннем тумане, стелившемся от леса. Рискую ли я? Безусловно. Но без риска нет роста. Если он не научится действовать самостоятельно, то так и останется вечным придатком, обузой. Эта вылазка была его экзаменом. И моим тоже — на умение доверять.

Когда шаги Семёна затихли, я повернулся к дому. Пора было превращать эту деревянную коробку из временного убежища в настоящую базу.

Ульяна уже хлопотала вовсю. Двор был чисто выметен, в ведрах у крыльца плескалась свежая колодезная вода. Она работала молча, с какой-то злой, сосредоточенной энергией, доказывая — себе, мне, всему миру, — что не зря получила это место.

Я заперся в мастерской. Начался долгий, кропотливый инженерный труд. Первым делом — отопление. Печь — это громоздко, грязно и неэффективно. Можно все сделать намного проще. Я взял заготовленные широкие пласты металлической коры, оставшиеся от прошлых походов. На внутренней, невидимой стороне каждого из них я вырезал сложнейшую вязь рун теплоотдачи, соединив их в единую цепь. Затем аккуратно закрепил эти панели на стенах главной комнаты, под окнами, и мастерской.

К полудню вся система отопления была продумана. Панели ждали своего часа. Но чтобы соединить их в единую, живую сеть, нужна была кровь этой сети — проводник. Медь. Довольно много толстой медной проволоки, причем — изолированной.

Мысли лихорадочно заработали. Где в этой глуши взять проволоку, да еще и в нужном количестве? Идеально — изолированную, но о таком здесь, ясное дело, и не слыхивали. Так, а у кого я видел проволоку? И тут память услужливо подбросила воспоминание — тусклый, позеленевший от времени моток, который Кузьмич приносил мне для самой первой ловушки. Точно, Кузьмич! Может, он знает, где взять еще?

Не теряя времени, я отправился к его избе. Кузьмич, завидев меня, оторвался от починки тележного колеса.

— Проволока мне нужна, хозяин, — сказал я прямо. — Такая, как ты мне давал. И побольше. Где взять можно?

Он почесал в бороде, прикидывая.

— Такая-то… у нас не водится. Это ж хозяйская, ерофеевская. Они ее в шпилях громоотводных пользуют да молнии свои ловят. Разве что… — он хитро прищурился, — работные люди его, бывает, остатки да обрезки приторговывают по-тихому. Вон, в соседнем селе, в Медянке, у них как раз склад, да бригада сидит. Может, у них и сыщется.

Вернувшись, я тут же приказал сыну Кузьмича:

— Игнат! Пока Семена нет, тебе все равно делать нечего. Бери у отца телегу, вот тебе деньги. Поезжай в Медянку. Найди ерофеевских. Купи у них всю проволоку, какую продадут. Если спросят, скажешь — на хозяйственные нужды. Не жалей денег, но и не переплачивай.

Игнат, обрадованный смене тяжелой работы на поездку, споро вытер руки о порты, и через четверть часа скрип его телеги уже затихал вдали.

Пока Игната не было, я вернулся к своим делам, проверяя работу рун на отопительных панелях. Ближе к полудню со стороны леса показалась одинокая фигура. Семён. Он шел не так, как утром — не крадучись, а ровным, уверенным шагом. Страх сменился гордостью за выполненное поручение.

Он молча вошел во двор и поставил передо мной короб-ловушку и набитый до отказа мешок.

— Исполнено, Михаил Иванович.

Я открыл короб. Внутри бились, пойманные в энергетическую сеть, три упитанных «червя». В мешке лежали ровные пласты коры и грибы — в точности как я и заказывал.

— Все инструкции выполнял в точности, — доложил он, и я заметил, как распрямились его плечи. — Амулет дважды светился красным, я те места обошел. Одного гада невидимого, как вы учили, стрелой подбил. Шипел, видать, больно ему было.

— Молодец, Семён, — кивнул я. — Хорошая работа. Отдыхай.

Он коротко кивнул и, сияя от скупой похвалы, отправился к колодцу — смывать с себя дорожную пыль и усталость. Ну что же, будем считать что экзамен был сдан.

Ближе к вечеру возвратился Игнат, довольный и гордый. На дне телеги, сверкая в закатном солнце, лежало несколько тяжелых, тугих мотков новенькой медной проволоки.

— Почитай, даром отдали, — хвастался он, выгружая добычу. — Сказали, им этого добра не жалко, лишь бы хозяин не углядел.

— Хорошо. теперь надо ее изолировать. Оберните льняной куделью, обмажьте смолой.

Когда проволока была готова, я, как паук, начал плести по дому свою сеть. Провода шли под полом, по балкам под потолком, сходясь в одной точке — в самом дальнем и защищенном углу мастерской. Там, на специально сколоченной полке, я установил сердце моей энергосистемы — большой глиняный горшок, доверху набитый мелко нарезанными грибами-аккумуляторами, залитыми специальным электролитом из сока «громового мха». Это был мой центральный аккумулятор. Моя личная электростанция.

К полудню вся система была готова. Приложив ладони к главному аккумулятору, я влил в него мощный поток Силы. Горшок загудел, руны на отопительных панелях по всему дому на мгновение вспыхнули теплым, оранжевым светом, а затем погасли. Я приложил руку к коре. От нее исходило ровное, мягкое тепло, как от хорошо протопленной печи.

Раз уж в доме теперь было тепло и светло, а на кухне появилась хозяйка, я за полчаса смастерил и для нее артефакт. Плоский камень-жаровня, испещренный рунами нагрева и подключенный к общей сети, стал первой в этом мире электрической плитой. Управление сделал сенсорным — достаточно было провести в определенном месте пальцем, как происходило замыкание цепи и плита нагревалась. Если проведешь в обратную сторону, то цепь размыкается и ток перестает на нее подаваться.

Оглядев результаты своего труда — теплые стены, ровный свет «ламп», гудящий аккумулятор — я почувствовал глубокое удовлетворение. Я строил свой мир.

Пора было снова ехать в город. Костюм наверняка уже ждал.

— Игнат! — крикнул я, выйдя из дома. Тот выпрямил спину, откидывая землю, которую только что зачерпнул лопатой и посмотрел на меня. — Телегу готовь, снова в город едем.

* * *

В просторном, отделанном темным деревом кабинете арендованного в Кунгуре особняка князь Дмитрий Иванович Голицын не находил себе места. Когда ему доложили о позорном фиаско роты капитана Зарубина, он лишь презрительно хмыкнул. Растяпы. Ну ничего доверить нельзя! Толку от этих вояк — просто никакого! Однако своей наглостью мужик развязывал руки князю — теперь можно было официально заявить об открытом бунте, после чего этого Молниев не рота солдат придет арестовывать, да еще из уездного городка, а более серьезные силы. Люди с опытом, обложат, как лисицу, строптивца. Подсказать только им надо, чтобы не лезли на рожон, а именно устроили осаду. Без еды и воды долго никто не продержится!

Но затем пришла весть, которая вывела его из себя окончательно.

— Как «забрал жалобу»? — холодно переспросил он, глядя на дрожащего капитана. — Ерофеев отозвал официальное прошение?

— Так точно, ваше сиятельство… — пролепетал Зарубин. — Лично явился, сказал — недоразумение вышло.

Голицын отпустил капитана и в ярости ударил кулаком по столу. Весь план рассыпался буквально на глазах. Без официальной жалобы поход капитана был уже не актом проявления закона, а его личной инициативой. Сам же капитан и будет помалкивать о своем позоре, чтобы нагоняй не получить. Его тонкая, изящная интрига, которая должна была загнать колдуна в долговую яму и сделать его ручным, разбилась о трусость какого-то мещанина.

— Позвать ко мне купца Ерофеева. Немедленно, — прошипел Голицын служке.

Василий Захарович явился через полчаса, потный и испуганный. Он вошел в кабинет, кланяясь, и замер у порога, не смея поднять глаз.

— Я слушаю вас, Василий Захарович, — ледяным тоном произнес князь. — Я желаю услышать, по какой причине вы решили простить своему обидчику долг в триста рублей и саботировать мои усилия по наведению порядка.

— Ваше сиятельство… князь-батюшка… не гневайтесь! — забормотал купец. — Страшно! Он же… он же не человек! Солдаты сказывали, он всю роту их одним махом обезоружил, порох в сумках поджег, нечисть, а не человек! Ежели я снова на него жалобу подам, он ведь придет… и семью мою изведет, и меня самого…

— Довольно, — оборвал его Голицын. — Мне надоели ваши бабьи страхи. Вы сейчас же сядете и напишете новое прошение. Более подробное и более жесткое.

— Не могу, ваше сиятельство! — взмолился купец, и в его голосе прозвучали нотки подлинного отчаяния. — Помилуйте! Он же меня убьет! Он приходил уже!

Голицын медленно поднялся. Его лицо было спокойно, но в темных глазах горел холодный, злой огонь. Он сделал шаг к купцу.

— Вы, кажется, не поняли, Василий Захарович, — произнес он тихо, почти ласково. — Вы боитесь не того человека.

Ерофеев ничего не успел понять. Он лишь почувствовал, как тонкая, ледяная нить чужой воли проникла в его сознание, обволакивая нервы, отбирая контроль над собственным телом. Он хотел отступить, но ноги будто вросли в пол.

С ужасом, который был страшнее всего виденного при встрече с Молниевым, он смотрел, как его собственная правая рука, тяжелая и непослушная, медленно поднимается. Он боролся с ней, мысленно кричал, но рука жила своей жизнью. Она замерла на уровне его лица, а затем, с резким, унизительным звуком, наотмашь ударила его по щеке.

Шлеп!

Удар был несильным, но пощечина в пустом кабинете прозвучала оглушительно. Ерофеев застыл, не веря. Его щека горела.

— Теперь, — все так же тихо сказал князь, — вы напишете прошение?

Купец молчал, парализованный ужасом. Голицын кивком указал на массивную бронзовую чернильницу на столе.

— Кажется, вы плохо меня расслышали.

И кошмар повторился. Рука Ерофеева, дрожа и сопротивляясь, потянулась к столу. Пальцы сомкнулись на холодном металле. Медленно, как в страшном сне, он поднял чернильницу. Он видел свое отражение в ее полированной поверхности: искаженное ужасом лицо, вытаращенные глаза… Рука наклонилась, и густые, черные чернила густой, холодной струей потекли ему на голову, на седеющие волосы, пачкая лоб, заливая бороду.

Он стоял, обтекая, униженный, раздавленный, сломленный. Вся его гордость, вся его хватка и спесь утонули в этой липкой, вонючей жиже.

— Так что? — улыбнулся князь, наблюдая, как чернила капают с лица на кафтан купца из дорогой материи. — Изволишь-таки написать, или выльешь сперва себе на голову содержимое ночного горшка?

Купец в ужасе уставился на него. Ощущение, как чужая воля берет под контроль его тело, было… чудовищно!

— Я… напишу… — прохрипел он.

— Вот и славно, — на губах князя промелькнула тень улыбки. — Жду бумагу к вечеру. Можете быть свободны.

Как только дверь вышел за дверь, ноги Василия Захаровича подкосились. Дрожь колотила все его тело. Но это была уже не дрожь страха. Это была дрожь бешеной, бессильной ярости. Унижение выжгло из его души все, оставив лишь одно — черную, обугленную ненависть.

Они оба. Оба! Один — колдун-простолюдин. Второй — князь-изверг. Два демона, два чудовища в человеческом обличье, которые играли им, как куклой.

Пулей вернувшись в домой, он подбежал к умывальнику и начал лихорадочно смывать с лица чернила.

— Твари… оба — твари… — шипел он, глядя на свое отражение. — Ужо найду я на вас обоих управу! Ерофеев — это вам не ванька какой! Взяли моду — купца известного по щекам хлестать!

И, не теряя больше ни секунды, он бросился в жилые покои. Быстро, лихорадочно он начал сгребать в дорожный саквояж самое ценное: деньги, бумаги, шкатулку жены с драгоценностями. Через десять минут, черный от высохших чернил и ярости, он выбежал на задний двор, приказал запрягать лучшую выездную лошадь и, не прощаясь, не оставив никаких распоряжений, вылетел из города, уносясь прочь в столбе пыли. Он бежал — но бежал за силой, способной сокрушить их обоих.