Глава 18

Стояли последние жаркие дни, но ветер задувал уже холодный, напоминая о скором приходе осени. Предуральские леса еще не оделись в багряные и золотые одежды, зато листья уже начинали опадать, а дневное солнце не успевало прогнать ночную прохладу. Прекрасная погода для путешествия… если не идет дождь. На второй день пути небесные хляби разверзлись, хлынул мощный и долгий предосенний ливень. Мы непременно промокли бы насквозь, но я установил защитный купол — облегченное подобие «Пламенного щита». Подглядел в свое время у магии «огневиков» — когда молния на определенной частоте начинает выделять тепло. Игнат поначалу пугался, читал молитвы, крестился, просил не поджечь телегу… а потом привык. Но вообще, это происшествие натолкнуло меня на мысль купить какой-нибудь зонт или макинтош. Не ходить же по Кунгуру с огненной сеткой над головой!

Когда на второй день пути покрытая лужами дорога привела нас к городской заставе Кунгура, Игнат остался с телегой на постоялом дворе, а я первым делом поспешил к портному.

Примерка была недолгой. Тяжелое темно-синее сукно безупречно село на плечи. Жилет из плотного шелка не стеснял движений. Прекрасные панталоны с кожаными вставками, скроенные для верховой езды, оказались на удивление удобны. Облачаясь в новую одежду, я физически ощущал, как сбрасываю старую кожу. Взглянув в помутневшее зеркало в углу мастерской, я увидел совсем другого человека.

Купив у сапожника по соседству пару высоких, из отличной кожи, сапог, я вернулся на постоялый двор. Игнат, увидев меня, открыл было рот, чтобы что-то сказать, да так и застыл, хлопая глазами. Преображение было полным. Вчерашний «лекарь», странный мужик из глухого леса, исчез. Перед ним стоял господин. Аристократ по сути, если не по крови.

Сразу от портного я заглянул по пути к цирюльнику, избавившему меня от отросшей в дороге щетины и соорудившему прическу «À la Titus». Умелыми движениями щипцов и гребня он уложил их в продуманном, художественном беспорядке, создав объем и зачесав пряди назад и вбок. Несколько тяжелых темных завитков, будто случайно, падали на высокий лоб, придавая лицу вид не праздного денди, а человека, погруженного в глубокие мысли. Узкие, аккуратно подстриженные бакенбарды завершали образ, подчеркивая решительную линию челюсти. Удовлетворенно оглядев себя в зеркале, я поспешил к Анфисе Спиридоновне.

Дом вдовы Комаровской мне указал первый же извозчик. Оставив Игната управляться с лошадью, я пошел к ней один.

Служанка, открывшая дверь, смерила меня оценивающим взглядом и, не задавая лишних вопросов, почтительно поклонилась.

— Как доложить о вас, сударь?

— Доложите — Михаил Иванович Молниев. Госпожа Комаровская должна меня помнить.

Буквально через минуту Анфиса сама вышла в прихожую. Завидев меня, она на мгновение замерла с полуоткрытым ртом. Ее легкий полупоклон застыл на полпути, а на лице отразилась целая гамма чувств: удивление, затем — мгновенное узнавание и что-то еще — новое, теплое, чего я не видел прежде.

— Михаил Иванович… — выдохнула она, и в этих двух словах была целая гамма непередаваемых эмоций. — Прошу вас, проходите. Я, признаться, не ждала вас так скоро.

Мы сидели в ее уютной, залитой мягким светом гостиной. Фарфоровая чашка в моей руке больше не казалась чужеродным предметом.

— В прошлый ваш визит вы говорили о том, что создаете удивительные вещи. И мне пришла в голову мысль о потенциальных покупателях для вас, — начала она, едва заметно волнуясь. — Самая видная фигура в городе сейчас, конечно, князь Голицын. Приехал из столицы по делам своего рода — говорят, ищет земли под строительство нового завода. Денег не считает, на все диковинки падок. Знакомство с ним открыло бы вам многие двери.

Я поставил чашку на блюдце. В тишине резко прозвучал стук фарфора о фарфор.

— Благодарю вас, Анфиса Спиридоновна. Но с этим господином я уже имею неудовольствие быть знаком, и определенно могу сказать — мне не по пути.

Она удивленно вскинула брови. Такой быстрый и категоричный отказ ее явно озадачил.

— Но почему? Род Голицыных известен издавна. Мне он показался весьма воспитанным молодым человеком, блестящим аристократом…

— Возможно, вы не видели его иначе чем в светских салонах. Я — видел, и с подобными господами дел не имею, — мой ответ был жестче, чем я рассчитывал.

Склонив голову набок, она смотрела на меня в упор, пытаясь понять. В ее взгляде не было обиды, лишь острый, как игла, интерес.

— У вас с ним были… недопонимания?

Я усмехнулся.

— Скажем так, у нас разные взгляды на то, что достойно, а что нет. Но дело не во мне. Я скажу вам одну вещь, и прошу поверить мне на слово, — тут я подался вперед, глядя ей прямо в глаза. — Он опасен. Опасен тем, что у него внутри. Там — пустота, обернутая в блестящую оболочку. Пустота и гниль. Держитесь от него подальше.

Не отводя взгляда, она слушала меня, и, не умом, а женской интуицией, кажется, понимала, что я хотел сказать. Загадочное предостережение от человека, полного тайн, подействовало на нее сильнее, чем любые разумные доводы.

Медленно, очень медленно она кивнула.

— Хорошо, Михаил Иванович. Я вам верю.

Она молчала несколько секунд, обдумывая мои слова. Легкая морщинка пролегла между ее изящными бровями. Отвергнув Голицына, я поставил перед ней непростую задачу, но она не сдавалась.

— Что ж, — произнесла, наконец, Анфиса Спиридоновна, и в ее голосе уже звучали деловые нотки, — если не князь, то остается только один путь. Прямой и самый надежный!

— Я слушаю!

— Вам нужен глава уездного дворянского собрания, Степан Андреевич Вяземский, — она сделала глоток чая. — Он очень авторитетен среди местного благородного сословия, его слово здесь — закон. Если он признает ваши… таланты, все остальные последуют его примеру. Его одобрение — это ключ ко всем гостиным и конторам Кунгура.

— Звучит разумно. Но к сожалению есть проблема, — я откинулся в кресле. — Для господина Вяземского я — никто. Простолюдин, хоть и в дорогом сюртуке. С какой стати ему принимать меня, а тем более слушать? Я мог бы продемонстрировать ему свои изделия, и даже более того, но… но для этого нужно хотя бы переступить порог его дома!

Анфиса задумчиво постучала кончиками пальцев по подлокотнику. Слова о «простолюдине» слегка покоробили ее. Похоже, надуманная сама себе сказка о «принце» пошла трещиной. Но при этом отказываться от помощи мне она не собиралась.

— Вы правы. Явиться к нему с торговым предложением, будто вы приказчик… это провал. Это унизит и вас, и меня, как вашу рекомендательницу. Значит, предлог должен быть иным. Не коммерческим.

Она встала и подошла к окну, глядя на тихую улочку.

— Мы не можем представить вас как равного по рождению, — рассуждала она вслух, — но вполне возможно презентовать как человека уникального, чья ценность не в гербе, а в редкостном даре.

Она резко обернулась, и ее глаза сверкнули.

— Лекарь! Вы ведь и правда лекарь, чья слава уже расползлась по всему уезду!

Она подошла к маленькому письменному столику из красного дерева.

— Степан Андреевич — человек прагматичный, — быстро говорила Анфиса, доставая письменные принадлежности, и от возбуждения на щеках ее проступил легкий румянец. — Здоровье — это единственная ценность, которую признают все сословия. А еще… он меня хорошо знает. Я несколько лет преподавала французский его младшей дочери. Он всегда был ко мне благосклонен. Я напишу ему записку. Сейчас.

Ее перо стремительно заскользило по листу дорогой французской бумаги. Я подошел и встал у нее за спиной, читая ровные, изящные строки. Она просила его о короткой частной встрече, не откладывая, этим же вечером. Просила принять ее не одну, а со спутником — «весьма примечательным человеком, искусным лекарем, чьи таланты, как мне кажется, могут быть весьма полезны его превосходительству».

— Отлично, — сказал я, когда она поставила последнюю точку. — Просто, достойно и без лишних подробностей.

Она запечатала письмо и, дернув шнурок звонка, отдала его вошедшей служанке.

— Отнести к дому господина Вяземского. Немедленно. Жди ответа.

Следующие два часа прошли в напряженном, но странно уютном ожидании. Мы говорили о пустяках: о погоде, о книгах, которые она читала. Но за этой светской болтовней скрывалось растущее напряжение — азарт совместного предприятия. Анфисе импонировало, что она может помочь загадочному незнакомцу, да еще красивому собой и не обделенному манерами. В ее глазах мы стали партнерами. Я не собирался развенчивать это впечатление, ведь сейчас мы и есть партнеры. Как сложится в будущем — покажет лишь время.

Когда служанка вернулась, протягивая Анфисе ответное письмо на серебряном подносе, я заметил, как дрогнули ее пальцы, ломая печать.

Она пробежала глазами по строчкам, и ее лицо озарила торжествующая улыбка.

— Он согласен. Ждет нас через час. У себя дома.

Дом главы дворянского собрания стоял чуть на отшибе, на главной улице, ведущей из города. Это было не аристократическое гнездо, а скорее твердыня — крепкий, двухэтажный каменный особняк, обнесенный чугунной оградой. Все в нем говорило о незыблемом, основательном богатстве, добытом не дворцовыми интригами, а потом и хваткой хозяина здешних заводов и лесов.

Нас встретил дворецкий, старик с благообразным лицом римского сенатора и, пока он принимал наши плащи, по дому разнесся его ровный, зычный голос:

— Доложить Степану Андреевичу! Госпожа Комаровская со своим кавалером прибыли!

Гмм. «Кавалером». Слово повисло в гулком, прохладном приемном зале. Анфиса на мгновение замерла, и я увидел, как легкий румянец тронул ее щеки. Мы обменялись быстрым, почти незаметным взглядом — смесь смущения, иронии и чего-то еще, невысказанного. Похоже, в глазах всего мира мы уже были парой.

Сам господин Вяземский ждал нас в своем кабинете. Степан Андреевич оказался таким, как я и представлял: кряжистый, седоголовый, с широкими рабочими руками и пронзительным, хозяйским взглядом, который, казалось, видел тебя насквозь и мгновенно определял твою цену. И кабинет был ему под стать — тяжелая дубовая мебель, запах дорогого табака, на стенах портреты предков и карта уезда, исчерченная какими-то пометками.

— Рад видеть вас, Анфиса Спиридоновна, — пробасил он, приподнимаясь из-за массивного стола. — Наслышан, наслышан я о чудесах, что творятся в нашей глуши. Говорят, объявился лекарь, что мертвых на ноги ставит. Так вот он каков…

Он посмотрел на меня. В его тяжелом, испытующем взгляде не было ни капли аристократического высокомерия — скорее это был взгляд промышленника, оценивающего новый, непонятный, но потенциально очень полезный механизм.

Анфиса с изяществом, достойным столичного салона, сделала необходимые представления. Опустившись обратно в свое огромное кожаное кресло, Вяземский поморщился и осторожно подвинул ногу, обутую в просторный сафьяновый сапог. Жест был мимолетным, но для меня был очень показателен!

Легкий импульс, разведывательный щуп — и передо мной, как на анатомической карте, развернулась картина его болезни. Застарелая, мучительная подагра. Узлы кристаллов мочевой кислоты, впившиеся в сустав большого пальца, словно осколки стекла. Хроническое, изнуряющее воспаление, очень характерное для высших слоев общества в этом времени.

— Прошу простить стариковскую немочь, — проворчал он. — Погода меняется, кости ломит — не сесть, не встать.

Ну-с, пожалуй, пора показать ему парочку фокусов, хе-хе.

— Ваша беда — не в костях, Степан Андреевич, — спокойно произнес я. — И не в погоде.

Он удивленно поднял на меня густые, седые брови. Анфиса затаила дыхание.

— Это поражение суставов, вызванное некоторой неумеренностью в пище. Но его можно усмирить.

Я вынул из внутреннего кармана сюртука лечебную пластину из двух слоев темной «металлической» коры, соединенных медной проволокой. Небольшая настройка — и аппарат готов воздействовать на пораженные ткани.

— Вот посмотрите — это не снадобья или заговоры, а вполне рациональный инструмент. Вы позволите?

Вяземский мгновение колебался, изучая меня. Затем он благосклонно кивнул, а в его глазах блеснул огонек — знакомый мне азарт прагматика, готового на рискованный эксперимент.

Опустившись перед ним на одно колено, я осторожно приложил холодную пластину к его воспаленному, горячему суставу и запитал разрядившийся артефакт энергией. От пластины пошло слабое, едва ощутимое поле, которое начало гасить воспаление на клеточном уровне, успокаивая взбунтовавшиеся нервы.

Скептическое выражение на лице Вяземского медленно, очень медленно начало таять. Он прислушивался к своим ощущениям. Нахмурился. Снова прислушался. А затем его грубое, обветренное лицо дрогнуло. Он с неподдельным, почти детским изумлением посмотрел на свою ногу, потом на меня.

— Проходит… — выдохнул он. — Черт возьми, проходит! Острая-то боль… ушла!

Он осторожно пошевелил пальцами. Гримаса боли не исказила его черт.

Облегчение. Чистое, незамутненное, долгожданное облегчение. В эту минуту я завоевал его доверие полностью.

— Покупаю! — рявкнул он, ударив ладонью по столу. — И еще пять таких же, если у вас они еще есть! Сколько должен?

Поскольку вопрос ценообразования определялся только мной, сдерживаться я не стал, объявляя сумму в четыре раза выше, чем некогда называл купцу Ерофееву. Расчет был прост — уникальная вещь должна и стоит высоко, иначе цениться не будет. Ведь не беднякам продаю, а высшему сосоловию.

— Двести рублей серебром!

Мой расчет оправдался, Вяземский и ухом не повел.

— Это значит, на круг тыща двести? Хорошо, сударь, воля ваша. А что еще у вас есть?

Когда вопрос цены был улажен, разговор потек в совершенно ином русле.

— Так, так… — бормотал он, прикидывая что-то в уме. — С подагрой-то понятно. А ежели другие хвори имеются? У меня тут приятель, Аристарх Петрович Запольский, уже третий год ишиасом-с мучается. Здоровенный был мужик, а теперь ходит вперекосяк. Немец-доктор из Перми к нему ездил, пиявками лечил — как мертвому припарка. Сдюжишь такую хворь?

— Вероятнее всего, — спокойно ответил я. — Принцип тот же, только прикладывать нужно вдоль позвоночника.

— Вот! — глаза Вяземского загорелись. — Это дело! Завтра же пошлю к нему весточку. А еще…

Он на мгновение замолчал, а я продемонстрировал ему «вечное огниво». Этот простой артефакт произвел на него не меньшее впечатление, чем лечебная пластина. Он тут же оценил его пользу не как игрушки, а как незаменимой вещи для своих людей на лесных делянках и удаленных рудниках.

— Такую штуку, Михайло, у тебя с руками оторвут! — гудел он, щелкая язычком белого пламени. — Всем заводчикам нашим надобно! Управляющим, приказчикам, егерям… Бесценная вещь! Ты готовь побольше, а уж я слово замолвлю, куда следует. Сведем тебя с людьми нужными.

Он поднялся, уже не морщась от боли, и прошелся по кабинету, широкий, кряжистый, полный энергии и новых планов.

— В общем, так, — подытожил он, останавливаясь передо мной. — Ты, я вижу, человек серьезный, не шарлатан. Так что ежели какие затруднения будут в нашем уезде — с властями ли, с купцами ли — обращайся напрямую. Помогу, чем смогу. Такие мастера, как ты, на дороге не валяются.

— Благодарю за доверие, Степан Андреевич, — сказал я. — И раз уж речь зашла о затруднениях… Мне бы конь добрый понадобился, чтобы не на телеге трястись.

Вяземский хлопнул себя по ляжке.

— Вот! Как знал! Тут сосед мой, помещик Алабин, как раз продает жеребца. Дивной стати и лучших в уезде кровей! Скажешь, от меня. Не обманет и цены не загнет.

Мы расставались почти друзьями. На прощание он крепко пожал мне руку своей широкой, как лопата, ладонью.

Мы вышли из его дома в сгустившиеся сумерки. Улица была залита мягким светом газовых фонарей. Эйфория от первого крупного успеха пьянила сильнее любого вина. Говорить не просто на равных с дворянином, да еще главой собрания, а к тому же заключить договор и заручиться его поддержкой — дорогого стоит.

— Кажется, — сказала Анфиса, и в ее голосе звенели смешинки, — сегодня у нас есть повод для небольшого торжества.

Мы вернулись в ее дом победителями, пьяными от успеха. Воздух в тихой гостиной, казалось, все еще искрился от пережитого напряжения и азарта совместного достижения.

Анфиса, скинув шаль, упорхнула и вернулась с запотевшей бутылкой французского вина и двумя тонкими, высокими бокалами. Любопытство в ее глазах стремительно уступало место чему-то куда более глубокому и тревожному. Она смотрела на загадочного мужчину, стремительно ворвавшемуся в ее жизнь. Она прикоснулась к тайне и одновременно к делам дворян.

— За успех нашего… предприятия, — провозгласила она, и ее глаза смеялись. Ей было очень лестно, что она поучаствовала в обычной по сути сделке, но крайне высокого уровня.

Прохладное, терпкое вино сняло остатки напряжения. Мы сидели в уютных креслах у изразцовой голландской печки, в которой догорали поленья, и говорили. Вернее, говорила в основном она. А я слушал, впервые за долгое время позволяя себе просто быть, а не сражаться, не просчитывать, не защищаться.

Ночь опустилась на город, укутав его тишиной. Лишь редкий стук копыт запоздалого экипажа нарушал покой. В полумраке, освещенном лишь парой свечей на столе, ее лицо казалось особенно прекрасным, а голос — низким и обволакивающим.

— Поздно уже, Михаил, — сказала она, и в ее внезапно ставшем чуть хрипловатом голосе не чувствовалось ни капли жеманства. — Дорога в ваши края долгая и, говорят, небезопасная. Да и не по статусу теперь вам, после такого приема, возвращаться в деревню на крестьянской телеге среди ночи.

Она встала и подошла к окну, глядя на темную, спящую улицу.

— Останьтесь. Проведите этот вечер со мной!

И я остался.

Позже, в прохладе ее спальни, в тишине, нарушаемой лишь биением наших сердец и стонами страсти, мы долго демонстрировали друг другу, на что способны изголодавшиеся по близости мужчина и женщина. Не было больше загадочного лекаря и светской дамы — лишь мужчина и женщина, желающие друг друга. Вдова оказалась любовницей и опытной, и пылкой: покорно принимая мои ласки, она с радостью и страстью отдавалась любой моей фантазии. Ну, что тут сказать по результатам… За прошедшие 200 лет женщины не очень-то изменились!

Утром я проснулся от мягкого перезвона колоколов где-то в городе и от настойчивого солнечного луча, пробившегося сквозь щель в тяжелых бархатных шторах. В воздухе, густом и теплом, висел тонкий аромат ее духов и остывающего воска свечей. Я был один.

Приподнявшись на локте, я оглядел комнату. Это был мир, сотканный из вкуса и тишины: резная спинка кровати из темного ореха, акварели в тонких рамах на стенах, серебряная щетка для волос, забытая на туалетном столике. Все здесь дышало ее присутствием.

Дверь тихо скрипнула, и вошла Анфиса. Уже одетая, в простом домашнем платье цвета утреннего неба, которое шло ей куда больше вчерашних шелков. В руках она держала большой поднос, на котором белел фарфор и серебро.

Она старалась не встречаться со мной взглядом. Движения ее были плавными, но в них сквозила легкая, почти неуловимая скованность, на щеках играл слабый румянец.

— Я подумала… вам следует подкрепиться перед дорогой, — тихо произнесла она, ставя поднос на небольшой столик у окна.

На белоснежной салфетке стоял дымящийся кофейник, кувшинчик с густыми сливками, тарелка с теплыми, пахнущими ванилью булочками, розетка с янтарным абрикосовым вареньем и сливочное масло — простой, но изысканный завтрак. Давненько я такого не видел в своей деревне!

— Спасибо, — сказал я, и голос мой прозвучал в утренней тишине неожиданно хрипло.

Она подняла на меня быстрый, почти испуганный взгляд, и, встретившись с моей теплой улыбкой, наконец позволила себе улыбнуться в ответ. Напряжение спало.

Мы завтракали в почти полном молчании, которое было красноречивее любых слов. Вкус горького, крепкого кофе, сладость теплой сдобы, тихий стук серебряной ложечки о фарфор. За окном просыпался город, доносился далекий перестук копыт и крики разносчиков, но здесь, в этой комнате, время, казалось, замерло. Это была неловкость двух душ, которые на одну короткую ночь посмели забыть о правилах мира и теперь не знали, как к ним вернуться.

Впрочем, опыт прежней жизни научил меня, как преодолеть неловкость после секса. Нужен… следующий секс! И вот уже мои руки обвивают Анфисину талию… И вот уже летит на пол шелковый капор… и вот уже в такт нашим движениям позвякивает крышечкой фарфоровый кофейник. В общем, к помещику Алабину я выехал сильно позже, чем рассчитывал.

Имение Алабина оказалось добротной, но несколько запущенной усадьбой — не царством коммерции, а берлогой страстного, до фанатизма, охотника. Огромная псарня на полсотни собак заливающихся яростным лаем, а воздух густо пах сеном, кожей, псиной и той особой, ни с чем не сравнимой силой породистого животного.

Не успел я выпрыгнуть из телеги, как из дома, будто выкатившись из него бочонком, появился и сам хозяин: плотный коротыш в съехавшем на затылок картузе, из-под которого выбивались вихры сальных волос. Красные, лоснящиеся, словно натертые салом поросячьи щеки горели на солнце, а маленькие, живые глазки смотрели на мир с неуемной, бурной энергией.

— Кого там черти несут⁈ — гаркнул он. — Ты кто таков будешь, мил человек?

— Не ругайтесь, сударь, я к вам от Вяземского! — поторопился я представиться.

Услышав фамилию Вяземского, господин Алабин мгновенно сменил гнев на милость.

— От Вяземского⁈ Эх-ма, душа-человек! Степан Андреич! Так что ж ты на пороге стоишь? Айда в дом, айда ко мне!

Он по-медвежьи неуклюже, но с поразительной быстротой подскочил ко мне и хлопнул по плечу, да так крепко, что чуть не сбил с ног.

— Так это ты к нему вчера заходил? Слыхал, слыхал я про тебя, лекарь! — гудел он, таща меня за рукав ко двору. — Говорят, чудеса творишь! Вот бы мне поясницу мою окаянную… чтоб ей пусто было! Из-за нее, проклятой, все и продаю! От сердца отрываю, веришь ли!

Он картинно охнул, прогибаясь в спине.

— Коня значит, хочешь? Пойдем! Я тебе не коня покажу — я тебе зверя покажу! Огонь!

Мы вошли в просторную конюшню, и он с гордостью распахнул дверь денника.

Жеребец, действительно, был хорош. Вороной, как крыло грача, жеребец, с диким огнем в чуть раскосых умных глазах. Под тонкой, атласной шкурой перекатывались тугие, литые мускулы. Он стоял неподвижно, как изваяние, но в каждом его очертании чувствовалась сжатая пружина колоссальной мощи.

— Гляди! — ревел Алабин, любовно хлопая коня по лоснящемуся крупу. — Буран! Не конь, а дьявол! Молния! Ветер в гриве, буря в копытах! Под ним земля горит! Ух, любил я с ним охоту! Нипочем бы не продал, да вишь, здравие мое подводит. И псарню распродаю!

Я молча подошел к жеребцу. Тот прянул ушами, раздул бархатные ноздри, вдыхая мой запах, но не сдвинулся с места. Аккуратно прощупав его нейроимпульсами, не обнаружил слабых мест.

— Беру, — сказал я коротко.

— Э-э, нет, постой! — засуетился Алабин, видя, что сделка может закончиться слишком быстро. — Какой же Буран без стаи? Ты собак моих видал? Пойдем, пойдем, я тебе собачек покажу!

И он, не дожидаясь ответа, потащил меня на псарню, где спустил с привязи двух высоких, тонконогих борзых, белых, как первый снег.

— Глянь! Летят, а не бегут! Мысль, а не собака! Они зверя прямо из воздуха хватают! Бери вместе с конем, а? По-божески отдам! И ружье у меня есть, английское, штуцерной работы… и рог охотничий…

— Мне нужен только конь, — твердо сказал я, прерывая этот поток восторгов.

Алабин на миг сдулся, как проколотый пузырь, но тут же нашел новый предмет для торга.

— Ну, конь так конь, — пробормотал он. — А как же ты его без седла заберешь? Вон, погляди!

Он указал на богатое охотничье седло, висевшее на стене.

— Не седло, а трон! — с весомой убежденностью заявил он. — Кожа — воловья, в три слоя! Серебро — не дутое, чистое, литое! Мастер из Тулы делал, по особому заказу! На этом седле хоть в бой, хоть на царский смотр! Оно коня переживет, и тебя, и внуков твоих! И сбрую всю к нему отдам. Все вместе, как есть!

Я осмотрел седло. Работа была действительно безупречной. Прочно, надежно, на века.

Сделка была заключена быстро. Алабин заломил цену, но после упоминания больной поясницы и намека на неминуемое «облегчение», охотно уступил. В итоге сговорились на триста двадцать рублей ассигнациями и сеанс лечения — это примерно 80 рублей серебром. Очень солидная сумма, но в действительности конь со сбруей и седлом стоил, пожалуй, сильно дороже. Почти все оставшиеся у меня ассигнации перекочевали в пухлую ладонь Алабина. Но я не жалел. С конем я приобрел свободу, скорость и статус.

Когда я вернулся к дому Анфисы, верхом на новом коне, она ждала меня на крыльце. Она смотрела, как я легко спрыгнул на землю, как вороной жеребец пританцовывал на месте, нетерпеливо перебирая тонкими ногами.

В ее глазах я не увидел ни сожаления о прошедшей ночи, ни ожидания обещаний. Лишь тихое, теплое восхищение.

— Кажется, — сказала она, и в ее голосе прозвучала легкая грусть, — теперь вы готовы ехать.

— Пора, — кивнул я. — Но я вернусь.

Это не было обещанием. Это было утверждением.

Вновь вскочив в седло, я тронул поводья. Буран, выгнув шею, плавно перешел на рысь. Я не оглядывался, но чувствовал ее взгляд, провожавший меня, пока стук копыт не затих за поворотом. Игната я отправил домой своим ходом еще раньше, прямо от имения Алабина.

Путь домой лежал через весь город. Я ехал не спеша, с прямой спиной, чувствуя под собой упругую мощь коня. Я был не просто мужиком в господском платье. Я был всадником.

Навстречу мне ехала крестьянская телега, и возница почтительно посторонился, давая дорогу, и при этом глядя на меня со смесью страха, зависти и уважения. Пора выходит на новый уровень!

* * *

Пермский генерал-губернатор, его превосходительство Алексей Петрович Волков, человек умный, усталый и давно познавший тщету человеческих амбиций, разбирал очередную кипу донесений.

— Что там еще? — лениво спросил он своего адъютанта.

— Пустяки, ваше превосходительство, — Верхотуров подал ему лист гербовой бумаги. — Купец второй гильдии Ерофеев из Кунгура жалуется на некоего простолюдина, что якобы опутал злыми чарами вашего покорного слугу.

Губернатор пробежал глазами по витиеватым строчкам, полным раболепных заверений и плохо скрытой злобы.

— Поручик, — он поднял на адъютанта тяжелый, проницательный взгляд. — Я ценю вашу преданность и острый ум. Но что, черт возьми, за истории доходят до меня из этого вашего Кунгурского уезда? Что за мужик смог «затмить вам разум» до такой степени, что о вашем здравии печется этот торгаш?

Илья Васильевич не смутился. Он ждал такого вопроса.

— Место там, ваше превосходительство, необычное. Я бы даже сказал — уникальное, — спокойно ответил он. — И люди там появляются под стать месту. Я позволил себе на свои средства приобрести там небольшой участок леса. Для опытов.

— Опытов? — в голосе губернатора прозвучал интерес. — Какого рода?

Вместо ответа Верхотуров сделал короткий, едва заметный жест рукой. На массивном письменном столе, в шаге от локтя губернатора, лежало тяжелое металлическое перо для бумаг. Оно дрогнуло. Медленно, противоестественно, нарушая все законы физики, оно проехало по полированному дереву пару дюймов и замерло.

Губернатор отшатнулся в кресле. Его усталость как рукой сняло.

— Что… это было? — выдохнул он.

— Это, ваше превосходительство, результат посещения того самого леса, — ровным голосом пояснил Верхотуров. — Там, в земле, таится сила. Дар. Но он слеп и дик. А тот простолюдин, Михаил, о котором пишет купец… он единственный, кто понимает природу этой силы. Он проводник. Наставник.

Губы губернатора скривились в сложной усмешке — смесь азарта, жадности и страха.

— Такой… дар… — медленно произнес он, глядя на перо. — Его можно приобрести?

— Не всякому он дается, — осторожно ответил Верхотуров. — Мне повезло. Десяткам других, что живут там — нет. Процесс непредсказуем. И смертельно опасен без проводника.

Губернатор откинулся на спинку кресла, барабаня пальцами по столу. Мысли его работали стремительно. Новая, неконтролируемая сила на его территории — это угроза. Но сила, взятая под контроль — это невиданная власть.

— Хорошо, Верхотуров. Я даю вам добро. Займитесь этим… феноменом. Лично. Но я хочу знать все. И держать руку на пульсе, — он помолчал и криво усмехнулся. — А в знак моей благосклонности, привезите мне оттуда… каких-нибудь диковинок. Вроде той, что вы мне уже дарили.

Он щелкнул «вечным огнивом». Язычок оранжевого пламени весело вспыхнул в полумраке кабинета.

— Будет исполнено, ваше превосходительство.

Верхотуров уже собирался откланяться, когда дверь кабинета приоткрылась и в щель просунулась бледная физиономия писаря.

— Ваше превосходительство… там… купец Ерофеев. Просится по делу чрезвычайной важности! Говорит, от этого зависит безопасность всей губернии!

Губернатор, заинтригованный до предела, махнул рукой.

— Пустить.

Дверь распахнулась, и в кабинет, шатаясь, ввалился Василий Захарович. Он был страшен. Сюртук его был смят и забрызган дорожной грязью, лицо осунулось, глаза лихорадочно блестели. Но самое жуткое было в его волосах и бороде. Они были испещрены черно-фиолетовыми разводами, словно он окунул голову в чан с чернилами.

Не обращая внимания на адъютанта, он рухнул на колени перед губернаторским столом.

— Ваше превосходительство! Спасите! Погибаем! — завыл он. — Демоны в Кунгуре! Демоны во плоти!

Верхотуров и губернатор переглянулись.

— Спокойно, купец. Говорите по порядку, — властно произнес Волков.

И Ерофеев заговорил. Сбивчиво, захлебываясь от ярости и ужаса, он вывалил все. Про колдуна-простолюдина, что швыряется молниями. И про князя-изверга Голицына, что подчиняет себе чужое тело, заставляя хлестать себя по щекам и… выливать на голову чернила.

— Оба! Оба чудовища! Один бьет снаружи, другой грызет изнутри! Нет от них спасения!

Когда он договорил, в кабинете повисла тяжелая тишина. Губернатор медленно повернул голову к своему адъютанту. Его взгляд был холоден, как сталь. Он увидел, как Верхотуров, получивший свой «дар», тоже мог оказаться чудовищем.

— Илья Васильевич, — произнес он медленно, чеканя каждое слово. — Как на такие… вести… отреагировала наша святая церковь?

Прежде чем Верхотуров успел ответить, снова заговорил купец.

— Я у Владыки был, ваше превосходительство! У самого! — в его голосе зазвучали нотки мстительного торжества. — Он внял мольбам моим! Собрал комиссию из святых отцов! Сегодня же отправляются в Кунгур, скверну изгонять!

Губернатор резко встал.

— Адъютант!

— Слушаю, ваше превосходительство!

— Вы немедленно отправляетесь в Кунгур. Немедленно. Присоединитесь к этой церковной комиссии. В качестве наблюдателя от светской власти. Ваша задача — взять ситуацию под полный контроль. И доложить мне обо всем. Лично. Исполнять!

В глазах Ильи Васильевича на мгновение мелькнул смешливый огонек. Присоединиться к охотникам на ведьм, чтобы защитить главного «ведьмака». Какая ирония. И какая блестящая возможность.

— С удовольствием, Ваше превосходительство!