Глава 20

Встреча в кабинете Вяземского, начинавшаяся как мой добровольный визит, с появлением этой пермской «комиссии» быстро приобрела черты судилища.

Кроме двух уже виденных мною священников, был и третий, поменьше рангом. И теперь три разнокалиберных попа — один тощий, высокий старикан с седой бородой, другой — чернобородый здоровяк с грубым ноздреватым носом и красными как свекла щеками, и третий — довольно молодой священник в фиолетовой расе — уселись на расставленные вдоль стены стулья и разложили какие-то бумаги. Молодой спросил у Вяземского чернил и приготовился записывать — он выполнял роль секретаря.

— Вы утверждаете, — начал глава комиссии, старик с лицом высохшего пергамента и глазами, которые, казалось, лично видели, как горел Содом, — что мы все должны немедленно отправиться в эту вашу… обитель, дабы все увидеть своими глазами?

Он сделал паузу, и его тонкие губы скривились в усмешке.

— Простите мою ученую дотошность, но я читал в старых книгах, — он сделал ударение на слове «книгах», обращаясь к Верхотурову как к человеку, который, в отличие от меня, хотя бы умеет читать, — колдуны всех мастей всегда стремятся заманить праведников на свою проклятую землю. В свои «места силы». Вы не пытаетесь проделать с нами этакое безобразие, а, Михаил?

Ну нормально! Нифига себе дилемма! Скажу «да» — я чернокнижник. Скажу «нет» — я лжец. Прелестно.

Нет, господа церковники. Таким дешевым трюком меня не возьмешь.

— Прежде всего, — усмехнувшись, произнес я, — хотелось бы узнать ваши имена! А то как-то неловко обращаться к вам «господин в рясе»!

— Отец Исидор, блюститель канцелярии епископа Пермского Пантелеймона! — пожевав губами, произнес тот. — Так вы изволите ответить по существу?

— Очень приятно. Моё имя вам известно. А по существу — вы абсолютно правы, святой отец. В старых книгах много мудрости. И будь я настоящим бесом или колдуном, то не смог бы сделать так…

Я вытянул вперед руку ладонью вверх. В ее центре, с тихим треском, родилась искра. За секунду она вытянулась в тонкую, ленивую плеть чистого электрического пламени. Энергокнут извивался у меня в руке, потрескивая и озаряя лица присутствующих мертвенно-синим, призрачным светом. Отец Исидор, побледнев, отступил; купец Ерофеев, тоже каким-то образом оказавшийся здесь и просочившийся в выделенную под разговор комнату, начал мелко и часто креститься, будто отгонял со лба муху. Священник-секретарь, посмотрев на меня, на бич из голубого огня в моей руке, вдруг начал быстро что-то записывать, видимо описывая происходящее.

— Как видите, — произнес я спокойно, — мой дар вполне мобилен и не привязан к геолокации. Готов к выезду в любую точку вашей губернии. Скажу более: при необходимости я могу сжечь вас всех на месте, и никакой сложности мне это не составит. А в лес я вас зову не для того, чтобы пугать фокусами, это и здесь можно сделать, а потому, что там назревает проблема, которая очень скоро может сделать ваши споры о тонкостях экзорцизма совершенно неактуальными. По причине отсутствия выживших экзорцистов.

С легким щелчком энергокнут исчез.

Все, не исключая и Вяземского, стояли как громом пораженные. Секретарь усердно скрипел пером. Первым очнулся Верхотуров — ему все эти демонстрации были не в новинку.

— Господа, — его голос прозвучал как удар хлыста, — вынужден вмешаться. Как наблюдатель от губернатора и, — он сделал эффектную паузу, — как новый счастливый собственник этого самого «проблемного» лесного участка, я официально заявляю о наличии там некоей непонятной активности. Проще говоря, это мой лес, там творится чертовщина, и я требую немедленной инспекции. Здесь мы при всем желании ни в чем не сможем разобраться.

Новость о том, что у проклятого леса теперь есть хозяин с эполетами, произвела эффект. Глава комиссии выглядел так, будто проглотил осу. Последний гвоздь вбил Вяземский:

— Я также настаиваю на выездной проверке, — пробасил он. — Как глава уездного дворянства, я не могу игнорировать этакую грозную опасность. Мы должны ехать!

— Не верьте ему! Он чудовище! — взвизгнул Ерофеев, понимая, что его звездный час превращается в провал. — Он и этот князь Голицын, они оба…

— Достаточно, — оборвал его глава комиссии, бледный от злости. — Князь, насколько я знаю, сейчас в Кунгуре. Поручик, прошу вас пригласить сюда князя! А вы, — он вперил в меня свой буравящий взгляд, — докажите, что в вас нет скверны.

Его помощник поднес мне стакан с водой, над которой что-то прошептал. Ну, началось.

— Осени себя знамением. И испей.

Что ж, шоу так шоу. Я поднялся. Медленно, широко, с выражением мученика, восходящего на костер, перекрестился. Затем взял стакан и, глядя прямо в глаза старому инквизитору, выпил воду до дна.

Холодная, чистая вода. Отчего бы не выпить? Жаль, не вино…

— Теперь, — сказал я, ставя пустой стакан на стол, — когда мы убедились, что я не растворяюсь в святой воде, как кусок сахара, мы можем, наконец, заняться делом?

* * *

Князь Голицын нервно мерил шагами свой кабинет. Бархатный халат цвета запекшейся крови распахивался, обнажая тонкую батистовую рубашку. Сейчас этот молодой красивый аристократ был похож на красивого, породистого зверя, запертого в клетке. Ярость — холодная, аристократическая, оттого еще более опасная — душила его.

Проигрыш. Позорный, безоговорочный проигрыш. Мало того, что этот мужлан унизил его публично. Теперь еще и вся губернская машина, которую он с таким трудом запустил, дала задний ход из-за трусости какого-то тупого жирного торгаша. План лопнул, как мыльный пузырь.

А тут еще и почта, чтоб ей гореть в аду. Он снова перечитал письмо от отца, пришедшее с утренним дилижансом. Строчки, выведенные аккуратным каллиграфическим почерком, хлестали почище розги.

«…ты вновь опозорил имя рода, Дмитрий. До меня доходят слухи, что ты окончательно потерял всякий стыд. На этот раз ты имел глупость связаться с какой-то девкой из купеческой челяди, да так неловко, что ее папаша теперь требует с меня неустойку. Твои кредиторы в столице обивают мой порог, каждый день толпятся в приемной. Сообщаю тебе, что путь в свет для тебя заказан еще на год как минимум. Вместо того, чтобы прожигать жизнь, займись делом. Найди в этой дыре выгодное предприятие, докажи, что ты способен не только плодить долги, но и приносить роду пользу. Иначе, клянусь Богом, я лишу тебя содержания».

— Выгодное предприятие… — прошипел князь, комкая письмо.

Он остановился у окна, глядя на суетливую городскую жизнь. Как все хреново обернулось! Послал же бог такого жадного родителя — вон, у молодого Завадовского долгов на четверть миллиона серебром, и ничего, а ему приходится отдуваться из-за каких-то семидесяти тысяч ассигнациями! И с девкой этой неудачно вышло. Попался же такой скандальный папаша! Ну обратил на твою дочку внимание князь — так радуйся, халдей хренов! Так нет, начинает бегать кругом, жалобы писать, судом грозиться… Баран безрогий!

Отойдя от окна, князь схватил початую бутылку ямайского рома и, поймав губами горлышко, лихо опрокинул ее вверх дом. Огненная жидкость обожгла горло. Черт. Последняя бутылка. Коньяка тоже нет. Кальвадос закончился третьего дня. Скоро придется переходить на водку! Что за дыра этот Кунгур… Хорошо, хоть табак хороший прислали из Скурати. А то вообще — хоть вешайся.

— Данила, набей трубку! — выкрикнул князь в сторону лестницы.

— Слушаюсь, ваше сиятельство! — гулко отозвался слуга.

Еще раз глотнув из бутылки, князь подхватил со стола полувыжатый лимон и с силой сжал его, выдавливая в горло остатки сока. Вот бы устроить тут винокурню! Делать и кальвадос, и ром, и бренди… Другого «выгодного предприятия» князь себе представить не мог. А надо что-то придумать: Дмитрий не был главным наследником, и не мог рассчитывать ни на богатое наследство, ни на блестящую партию. Деньги тянутся к деньгам — никто не захочет выдать свою дочь за небогатого, пусть даже и аристократа. Так и придется жениться на какой-нибудь толстозадой купеческой дочке. Тьфу!

Слуга притащил набитую табаком пенковую трубку. Упав в глубокое кресло, князь закинул ноги на стол, чиркнул «вечным огнивом», недавно подаренным ему господином Вяземским. Всего день у него эта штука, а уже стала незаменимой. Хорошие штуки этот наглец делает, Михаил из Поддубков…

И вдруг мысль, острая и ясная, пронзила его. «Артефакты! Эти „вечные огнива“, „лечебные пластины“, что делал этот выскочка. Удивительные, гениальные вещицы. Дак вот же оно — то самое „предприятие“. Если заполучить секрет их создания… это сулит не просто деньги! Это влияние, власть, известность! А ну как преподнести этакую пластинку канцлеру Мордвинову, или министру Нессельроде! У первого — подагра, у второго — геморрой… Да они золотом осыпят за такое счастье! Только вот не согласится сотрудничать этот гад. Хотя…»

Глаза князя хищно прищурились.

«Хотя — смотря как подойти к делу. Раз официальные методы не работают, значит, пора переходить к неофициальным. Правила — для плебса. Для аристократа есть только цель».

Он дернул шнурок звонка. Вошедшему управляющему — сухому, незаметному человеку с непростым прошлым, научившим его не задавать лишних вопросов — он отдал короткий приказ.

— Аркадий Степаныч. Найди-ка ты мне надежных людей!

— Какого рода, ваше сиятельство?

— Не пьянь. Не болтунов. Отставных солдат, зверобоев, варнаков — кого угодно. Людей, способных провернуть тихое, грязное дело, не наследив. Заплачу я им щедро.

Управляющий молча кивнул, всем своим видом показывая, что он уловил суть.

— Объект — тот самый колдун из деревни Поддубки. Михаил Молниев. Его нужно будет взять живым. Прямо к нему не лезть — он опасен. Надо его опоить чем-нибудь снотворным, связать и доставить сюда, в подвал. Дальше я сам.

— Будет исполнено, ваше сиятельство.

Не успела дверь за управляющим закрыться, как в нее снова постучали. На этот раз — лакей, бледный и перепуганный.

— Ваше сия-ательство… там… посыльный… от церковной комиссии. Велено вам немедля явиться в дом господина Вяземского для дачи показаний! Какого-то Молниева расследуют, чудотворца из Поддубков.

Голицын замер. Комиссия? Показания? Молниев? И так быстро?

На его тонких губах появилась кривая, хищная усмешка.

— Что ж, — произнес он вслух, поправляя ворот халата. — Кажется, у меня появился конкурент на голову этого хама. Тем лучше.

— Передай господину Вяземскому — я будут через четверть часа! — крикнул он лакею. — И помоги мне одеться!

* * *

Появление князя Голицына в кабинете Вяземского было подобно сквозняку, от которого разом потускнели свечи. Он вошел не как обвиняемый, а как хозяин, случайно заглянувший на сборище своих нерадивых арендаторов. Ленивый кивок главе комиссии, презрительный взгляд, скользнувший по купцу, и полное, абсолютное игнорирование меня, словно я был предметом мебели.

— Господа, — произнес он с оттенком скучающего недоумения. — Надеюсь, причина моего вызова столь же серьезна, как и выражение на ваших лицах. Я оставил важные дела.

Его «проверка на веру» превратилась в изящный спектакль. Он с ленивой грацией осенил себя крестным знамением, будто отгоняя назойливую муху, а на требование испить святой воды отреагировал с легким удивлением: «Разумеется. Хотя, признаться, предпочитаю в это время дня что-нибудь покрепче».

Затем началась очная ставка. В комнату вновь ввели купца.

Ерофеев, завидев князя, съежился, а затем, подбадриваемый суровым взглядом главного экзорциста, сразу сорвался на визг. Он тыкал дрожащим, все еще перепачканным чернилами пальцем то в меня, то в Голицына.

— Они оба! Оба демоны, ваше преподобие! — вопил он. — Этот, — палец уставился на меня, — молниями швыряется, солдат государевых жжет! А этот! Этот! — палец переместился на князя. — Этот — бес во плоти! Он в разум лезет, в самую душу! Руками твоими водит, куклу из христианской души делает!

Он задыхался, на его губах выступила пена. Картина была, прямо скажем, жалкая.

Голицын слушал его с выражением брезгливого любопытства, с каким энтомолог разглядывает особо отвратительное насекомое. Когда купец, захлебнувшись словами, замолчал, князь даже не удостоил его взглядом. Он повернулся к главе комиссии и Верхотурову, как к единственным представителям своего вида в этой комнате.

— Господа, — его голос был холоден и спокоен. — Я не привык оправдываться перед лавочниками, которые, очевидно, чего-то перепились до чертиков в глазах и несут околесицу. Мне глубоко безразлично, что именно примерещилось этому… человеку. Но он посмел публично опорочить мою дворянскую честь.

Он сделал паузу, и в наступившей тишине его слова прозвучали, как лязг стали.

— Будь он дворянином, наш разговор продолжился бы завтра на рассвете, у барьера. И закончился бы он, уверяю вас, весьма плачевно для его здоровья. Но поскольку до него мне пачкать руки не пристало, я ограничусь иском в суд за клевету. И, поверьте, я раздену его до нитки.

Ледяное спокойствие князя, его аристократическая спесь и абсолютная уверенность в своей правоте возымели неожиданный эффект. В глазах членов комиссии — таких же дворян, хоть и менее родовитых, — промелькнуло не осуждение, а понимание. Уважение. Он защищал не себя. Он защищал касту. Их общие привилегии.

Глава комиссии растерянно крякнул. Все его тщательно выстроенное расследование рассыпалось, как карточный домик. Вместо допроса о колдовстве он стал свидетелем светского скандала.

Я же смотрел на это представление с тихим, циничным восторгом. Обезьяны ссорятся. Прекрасно. Больше хаоса. Больше путаницы. Все это было мне только на руку.

Я решил, что с меня хватит этого театра. Пора было возвращать заблудших актеров к основному сюжету.

— Господа, — мой голос прервал неловкое молчание, — пока вы тут меряетесь длиной ваших родословных и дуэльных пистолетов, настоящая проблема никуда не делась. Она прямо сейчас растет и готовится сожрать нас всех — и праведников, и грешников, и даже тех, кто еще не определился. Угроза в лесу не будет ждать, пока вы закончите свои светские разборки.

Мои слова подействовали, как ушат холодной воды. Вяземский благодарно кивнул, а Верхотуров еле заметно усмехнулся. Я вернул разговор в конструктивное русло.

Владыка Исидор, уставший и окончательно сбитый с толку, потер свой высокий, морщинистый лоб. Он был умным человеком, и он понял, что истину здесь, в этом клубке из страха, спеси и лжи, ему не найти. Нужно было менять метод. Нужно было увидеть все своими глазами.

— Довольно, — произнес он, и голос его вновь обрел властность. — Князь, — обратился он к Голицыну, и в его голосе прозвучали нотки почтительного извинения. — Прошу простить за беспокойство. Вы можете быть свободны. Ваши показания были исчерпывающими.

Голицын с легкой, снисходительной улыбкой кивнул.

— Не стоит извинений, отче, — произнес он. — Рад был оказать содействие правосудию и защитить честь своего имени. Если моя помощь еще потребуется — дайте знать. Хотя, смею надеяться, с этим фарсом вы и сами управитесь.

Он обвел кабинет холодным, оценивающим взглядом, который на долю секунды задержался на мне. И что-то мне этот взгляд ни разу не понравился. Это был взгляд владельца, который осматривает строптивую, но ценную борзую, решая, как туже затянуть на ее шее ошейник. Затем он с легким поклоном удалился, оставив за собой шлейф дорогого одеколона и ощущение полной, незыблемой безнаказанности.

Затем глава комиссии повернулся к остальным.

— Решено. Мы немедленно выезжаем на место. Господин Верхотуров, как представитель власти, и вы, Михаил, как наш… проводник, поедете с нами. Степан Андреевич, ваше присутствие как главы уездного дворянства также совершенно необходимо!

Пока отдавали распоряжения, я смотрел на старого священника. На его лице была печать глубокой, мучительной задумчивости. Он больше не видел во мне простого колдуна. Теперь он видел проблему. Головоломку, у которой не было простого ответа. Что ж, скоро, отче, часть ответов на невысказанные вопросы вы получите.

* * *

«Господи, что же творится-то… — думал блюститель Исидор, теребя свой наперсный крест. — Там, в Костроме, этот пророк, этот отец Иоанн… речи сладкие, мед из уст течет, чудеса творит, а за словами его — хула на святую церковь, гордыня и смута, что ведет прямиком к расколу. Волк в овечьей шкуре. А здесь? Здесь — мужик, которого все кому не лень поливают грязью. Молчит, не проповедует. Крестится истово. По его же словам и тем слухам, что мы собрали, нечисть, что господ до дрожи пугает, бьет без жалости. И его же хотят сжечь. Не есть ли это испытание, ниспосланное нам? Где истинный слуга, а где искуситель? Кого Ты избрал своим орудием, Господи? Красноречивого лжеца или этого… мрачного, опасного, но, кажется, единственного, кто здесь хоть что-то делает? Вразуми меня, ибо я слеп…»

Он тяжело вздохнул и поднял на молодого парня, мужика, выглядящего и держащего себя как истинный дворянин, свой выцветший, усталый взгляд. В нем больше не было враждебности. Лишь немой вопрос. И тяжесть ответственности.