Глава 21

Наш выезд из Кунгура походил скорее не на следственную экспедицию, а на торжественную похоронную процессию, направлявшуюся хоронить здравый смысл. Впереди, в добротной, но строгой карете, ехали отцы-инквизиторы, сверкая серебром окладов. Следом, в своем легком, щегольском экипаже — Верхотуров и примкнувший к нему, как единственному представителю своего вида, граф Шувалов — в качестве представителя светских властей. Как я понял, именно его взяли в комиссию от лица государства и дворян, а Верхотурова «навязал» уже сам пермский губернатор «в нагрузку». Замыкал кавалькаду тяжелый, как танк, дорожный тарантас Вяземского. Я же ехал верхом на Буране, держась чуть сбоку от головной кареты.

Деревня встретила нас гробовым молчанием. Крестьяне, завидев невиданное доселе скопление господского транспорта, попрятались по избам, наблюдая за происходящим сквозь щели в заборах и мутные стекла окон. Вся наша кавалькада — заляпанные дорожной грязью пыльные кареты, холеные лошади, важные господа в рясах и в мундирах — выглядела в декорациях покосившихся изб и навозных куч неуместно, как слон в посудной лавке.

Размещение прошло быстро и по-деловому. Отец Исидор, как и подобает главе, без лишних церемоний реквизировал избу старосты под свой «штаб». Верхотуров с Шуваловым, недолго думая, приняли приглашение Вяземского, который, в свою очередь, занял половину дома у зажиточного мельника. Атмосфера сгущалась. Все понимали, что представление только начинается.

Едва отдав распоряжения Семёну и Ульяне насчет ужина для меня и корма для Бурана, я перехватил у крыльца Вяземского.

— Степан Андреевич, — обратился я к нему. — Дела не ждут. Я должен немедленно осмотреть лес. Я бы хотел, чтобы вы поехали со мной.

Он удивленно поднял на меня свои густые брови.

— Прямо сейчас? Не дав даже пыль с сапог стряхнуть?

— Угроза не стряхивает с себя пыль, прежде чем ударить, — отрезал я. — Она растет, пока мы тут рассаживаемся по гостевым комнатам. Вы хотели увидеть все своими глазами. Вот вам лучший шанс.

Он мгновение смотрел на меня, будто оценивая.

— Черт с тобой, лекарь. Твоя правда. Поехали.

Верхотуров, услышав наш разговор, тут же присоединился, сверкая глазами в предвкушении. К нашему триумвирату неожиданно примкнул и второй священник — краснощекий, кряжистый бородач отец Серафим.

— Дозвольте составить вам компанию, — пробасил он. — Обязан я своими глазами узреть то место, о коем столько споров. Да и приглядеть, чтобы лукавый вас там не искусил.

— Лукавый вряд ли осмелится показаться в вашем присутствии, отче, — съязвил я. — Но если желаете прогуляться — милости прошу. Только держитесь поближе и не пытайтесь изгонять местную флору и фауну крестным знамением. Не поможет.

Мы ехали по лесу вчетвером. Тишина, густая и вязкая, обрушилась на нас сразу, едва мы углубились в чащу. Отец Серафим то и дело бросал на меня косые взгляды и, кажется, готовился к идеологической атаке.

— Писание учит нас, Михаил, — начал он издалека, — «берегитесь лжепророков, которые приходят к вам в овечьей одежде, а внутри суть волки хищные». Сила, что не от Бога, всегда ведет к гордыне и падению.

— Мудрые слова, отче, — кивнул я, не сбавляя шага. — Но то же Писание учит и другому: «по плодам их — узнаете их». Предлагаю вам судить обо мне по делам, а не по чужим домыслам. Пока что мои «плоды» — это исцеленные крестьяне и разогнанная солдатня, пришедшая за мной по навету. Вполне себе богоугодные деяния, если вдуматься.

Священник нахмурился, не найдя, что возразить на эту циничную логику.

Когда мы вышли к краю аномальной зоны, даже прагматизм Вяземского дал трещину. Он замер, глядя на дрожащее, искаженное марево над ближайшей воронкой, и его широкое, хозяйское лицо стало серьезным. Отец Серафим начал истово креститься.

— Чистка помогла, — констатировал я, окинув лес профессиональным взглядом. — Фон стабилен. Твари сидят по норам, новые не лезут. Пока что.

В будущем такие вот «санитарные дни» были рутиной для любого рода, владевшего подобной аномалией. Я же, будучи в прошлой жизни «оружием прорыва», а не «лесником», проворонил первую стадию роста, просто потому что не знал, как быстро эти дыры в реальности способны расширяться без надлежащего ухода.

Пока священник бормотал молитвы, я решил продемонстрировать Верхотурову и Вяземскому нечто более впечатляющее, чем простые молнии.

— Господа, — обратился я к ним. — Вы люди образованные. Понимаете в физике и механике. Оцените вот это.

Я подобрал с земли четыре плоских камня. Достав моток проволоки, я быстро собрал две примитивных конструкции, добавив к каждой по куску от грибов-аккумуляторов. Собрав всю схему, я придирчиво ее осмотрел и, не найдя изъянов, отдал один ищ получившихся артефактов Верхотурову.

— Илья Васильевич, — я протянул ему объединенные проволокой два камня с выгравированными рунами. — Возьмите. Степан Андреевич, вы будете свидетелем. Отче — на вас проверка, есть ли в этих камнях дьявольская сила или нет, поможете?

Священник недоверчиво кивнул.

Я отошел на сотню шагов, сжал в руке вторую конструкцию и, почувствовав легкое покалывание, что означало активацию артефакта, поднес ее к губам.

— Раз-раз. Меня слышно? Это Михаил. Если вы меня слышите — сожмите камни и скажите в них что-нибудь.

Долгую минуту стояла тишина, и я даже уже стал сомневаться, что у меня все получилось, когда в руке снова отдало покалыванием, и над камнем образовалась воздушная мембрана, после чего раздался хриплый голос Верхотурова.

— Мы тебя слышим, Михаил.

Удовлетворенно кивнув, я вернулся и застал потрясающую картину. Верхотуров стоял с бледным лицом, глядя на камень в своей руке так, будто тот превратился в живую змею. Вяземский смотрел то на Илью, то на меня, и в его глазах читался холодный расчет и зарождающийся восторг. Отец Серафим крестил все вокруг с усердием дровосека.

— Что… это… было? — выдохнул Верхотуров.

— Примитивный передатчик. Рация. Представьте, что такая штука будет у каждого вашего офицера. Или у каждого управляющего на заводах. Приказы, которые исполняются мгновенно.

Илья молчал. Вяземский же не стал.

— Такую штуку, — пророкотал он, — если наладить производство… это же золотое дно!

— Именно, — кивнул я. — И это лишь малая часть того, что можно создать, имея доступ к ресурсам этого леса. И голову на плечах, разумеется.

Мы возвращались в деревню в полном молчании.

Отец Серафим больше не цитировал Евангелие. Кажется, у него появились куда более серьезные вопросы к своему мирозданию. Верхотуров же был погружен в свои мысли. Я видел, как в его голове рождаются планы — грандиозные, имперского масштаба.

Что ж, кажется, семя было брошено в благодатную почву. Теперь нужно было лишь дождаться всходов. И разобраться с комиссией от церковников. Мелочи жизни.

* * *

Отец Исидор был методичен, как паук, плетущий свою сеть. Первым делом он превратил просторную горницу старосты в кабинет дознания, вызывая жителей по одному, в то время как второй священник, отец Тихон, молча скрипел пером, занося показания в толстую книгу.

Крестьяне заходили по одному, срывали шапки, низко кланялись. Иные норовили поцеловать духовному лицу руку. Мир для этих людей был прост, как огородная грядка: вот Бог, вот Дьявол, вот земля, которая кормит, и господа, которые дерут три шкуры. Явление Михаила раскололо этот мир. Показания были противоречивы до абсурда. Для одних он был «благодетель, истинный святой», для других — «колдун страшный, от взгляда которого молоко киснет». Третьи, не зная, к какому берегу прибиться, лишь бормотали: «Сила в нем, батюшка. А чья — то нам, темным, неведомо».

К полудню Исидор, устав от этого хора суеверий, вызвал главных свидетелей. Первым вошел староста, Федот Пантелеич. Он вошел, сняв шапку, перекрестился на икону и замер у порога, горбатый старик, в чьих глазах боролись благодарность и смертельный страх перед судом церковным.

— Рассказывай, раб Божий, — бесцветным голосом начал Исидор. — О сыне своем. Без прикрас.

— Да что ж тут сказывать, батюшка, — начал Федот, и руки его, лежавшие на коленях, мелко дрожали. — Прохор мой… три года лежал, что бревно. Ноги отнялись после падения. Лекаря, знахарки… все руками разводили. А этот… Михаил… пришел…

— Молился ли он? — прервал его Исидор.

— Н-нет… не молился.

— Иконы ли целовал? Воду ли святую использовал?

— Да нет же, отче. Он… — Федот сглотнул, вспоминая. — Он знаки на спине у Прохора кровью своей начертал. И как приложил руки… сын мой закричал. Не по-людски, а так, будто душа его из тела рвалась! А в избе запахло, как в грозу… гарью небесной. А потом… потом сын мой ногой пошевелил. А нонче уж и по двору ходит, хоть и недолго, часто ему отдыхать надобно.

Исидор молча слушал, его тонкие пальцы теребили крест. Чудо было налицо. Но методы… Кровь, знаки, крики… Слишком много сомнительных деталей.

Следующим был плотник Кузьмич, отец Аглаи. Он держался иначе — не заискивал, а смотрел прямо, исподлобья. Упрямый, основательный мужик.

— Ты, говорят, видел, как он солдат государевых разогнал?

— Видел, — коротко кивнул Кузьмич.

— Огнем, сказывают, их жег? Демонским?

— Огнем, да не простым, — ответил Кузьмич. — Будто молния с рук его сошла. Вспышка — да грохот, будто из пушки. И у солдат порох в сумках сам собой загорелся. Никого он не убил, отче. Лишь напугал да штаны им подпалил.

— А еще, говорят, был человек одержимый, которого он одолел?

При этом воспоминании лицо Кузьмича помрачнело.

— Был. Не человек уж то был, а будто мертвец ходячий. Глаза пустые, стеклянные. На людей кидался. А Михаил наш… он один супротив него вышел. Бились они… а потом упал тот одержимый. И из него… — Кузьмич понизил голос до хриплого шепота, — будто тень вышла. Черная, копошащаяся. Мерзость. А Михаил ее хлыстом своим огненным — раз, другой! И сгинула она. Он с нечистью не знается. Он ее бьет.

Он замолчал, упрямо сжав губы. Исидор отпустил его и надолго задумался. Он был профессионалом — методичным, въедливым следователем, для которого человеческая душа была открытой книгой, исписанной грехами. Он методично опрашивал жителей, одного за другим, отсеивая бабьи сплетни от фактов, сравнивая показания, ища противоречия.

И в этот раз картина не складывалась.

Свидетели, не сговариваясь, рисовали образ не слуги Дьявола, а воина, что сражается с нечистью его же оружием. Но разве может быть такое без благословения Божьего? А благословения-то и не было. Ни молитв, ни обрядов.

Картина, которая вырисовывалась, была странной и пугающей. Да, сила была. Огромная, нечеловеческая. Солдат разогнал? Разогнал. Парализованного на ноги поставил? Поставил. Срамных девок молнией припугнул? Припугнул. Но во всем этом не было зла ради зла. Была странная, пугающая, но вполне себе понятная логика. Он не губил, а лечил. Не разрушал, а защищал. Он вел себя не как слуга дьявола, а как… суровый, но справедливый барин.

Исидор, закрыв глаза, старческой сухой ладонью потер морщинистый лоб. В голове у него была каша. Чтобы распутать этот узел, нужно было увидеть главное — источник, гнездо этой непонятной силы. И допросить слуг.

— Отец Тихон, — обратился он к своему помощнику. — Собирайтесь. Пойдем, осмотрим дом этого… чудотворца. Посмотрим, каким иконам он на самом деле молится.

Карта этого странного расследования была неполна. И самая важная ее часть находилась там, за высоким частоколом на краю деревни.

Слух о том, что святые отцы направляются к дому лекаря-колдуна, разнесся по деревне мгновенно. Когда Исидор и Тихон вышли из избы старосты, их уже ждала толпа. Любопытство, липкое, как смола, гнало этих людей вперед. Они жаждали зрелища, развязки. Они хотели увидеть, как святость столкнется с грехом, и надеялись, что святость победит. Громко. С огнем и криками.

Среди любопытных, протискиваясь вперед с наглыми, предвкушающими ухмылками, шли и они. Матвей — сын кузнеца и Гришка, его приятель. В их глазах не было ни страха, ни благоговения. Лишь злорадное, мстительное торжество. Их час настал. Сейчас этот выскочка, этот «господин лекарь», что подпалил им штаны и переманил всех девок, получит по заслугам. Их не волновала святость или ересь. Их волновала месть, освященная присутствием самой Церкви.

Семён и Ульяна, как им и было велено, ждали на крыльце. Молчаливые, как изваяния, они были готовы впустить комиссию, но преградить путь толпе.

Исидор, полный важности и своей праведной миссии, шагнул к калитке. И в этот самый момент из задних рядов, подогревая толпу, раздались выкрики:

— А ну, покажи своих чертей, колдун!

— Сейчас тебя, ирода, святой водой окропят! Посмотрим, как зашипишь!

Волна чистой, концентрированной, злорадной ненависти, исходящая от Матвея, Гришки и еще нескольких их дружков, ударила по невидимому периметру двора.

И «Стражи» ответили.

Они были настроены не на святость или грех, а на простую, как удар топора, эмоцию — агрессию, направленную на хозяина. Разумеется, все сработало безупречно…

Из досок забора, из самого воздуха рядом с воротами, бесшумно, как черный дым, вытекли две клубящиеся, бесформенные тени. Они не выли, не скрежетали когтями. Они просто явились. Два сгустка абсолютного, первобытного кошмара, сотканные из живой тьмы и чужого страха. Их очертания текли и менялись, на миг обретая форму скрюченных, многоруких фигур, чтобы тут же снова расплыться.

Эффект был ошеломительным. У всей толпы разом вырвался крик — единый, слитный вой стада, увидевшего волка. Люди, топча друг друга, в панике бросились врассыпную. Женщины визжали, дети плакали. Матвей, зачинщик, рухнул на землю, загребая руками пыль, пытаясь отползти.

Молодой отец Тихон в ужасе попятился, его рука судорожно сжимала крест. Исидор застыл на месте. Его бледное, аскетичное лицо превратилось в маску холодной, праведной ярости. Он увидел то, что ожидал увидеть. Неопровержимое, материальное доказательство.

Демоны. Демоны, которые служат этому человеку.

* * *

Когда мы вернулись из леса, нас встретила мертвая тишина и взгляд отца Исидора. Взгляд, в котором я был уже осужден, приговорен и мысленно сожжен на костре.

Исидор встретил меня у ворот, и взгляд его был тверже и холоднее стали.

— Демоны, — произнес он тихо, будто боясь осквернить воздух этим словом. — Демоны стерегут твой порог, Михаил. Какие еще нужны доказательства твоего сговора с нечистым?

Я устало вздохнул. Объяснять что-то этому фанатику было все равно, что читать лекцию по баллистике стаду баранов. Но попытаться стоило. Хотя бы ради приличия.

— Отче, — сказал я, — то, что вы видели — не демоны, а сторожа. Механизм, если вам так будет понятнее. Который, кстати, сработал безупречно. Он отреагировал не на вашу святость, а на злобу и ненависть, что принесли с собой некоторые из вашей… паствы.

— Ересь! — отрезал он. — Ты пытаешься облечь черную магию в слова науки! Я требую, чтобы ты немедленно предстал перед нашим судом!

Я посмотрел на Верхотурова. Тот чуть заметно кивнул, давая понять, что пока подержит ситуацию под контролем. Рядом с ним стоял граф Шувалов, наблюдая за сценой с холодным, аналитическим любопытством.

— Я готов к любому суду, — ответил я. — И к любой проверке. Хотите снова поить меня святой водой? Пожалуйста. Я даже могу ей умыться, если это вас успокоит.

Исидор на мгновение растерялся от такой наглости.

— Проверки бесполезны, когда доказательства налицо!

— А что, если я докажу, что эти «демоны», как вы их называете, находятся под моим полным контролем? — я пошел в атаку. — Что я подчинил их себе силой, данной мне отнюдь не Дьяволом, чтобы они служили не злу, а защите?

И, не дожидаясь его ответа, я провел эксперимент. Попросил одного из младших священников подойти к воротам с молитвой. Тот, дрожа и крестясь, сделал несколько шагов. «Страж» молчал.

— А теперь, — я обернулся к толпе, где в задних рядах все еще жались перепуганные Матвей и Гришка. — Матвей! А ну-ка, подойди. И вспомни, как сильно ты желал мне «добра» раньше. Подумай об этом хорошенько.

Парень позеленел, но под суровым взглядом Вяземского не посмел ослушаться. Он сделал робкий шаг вперед, и его лицо исказилось от злобы и страха.

В тот же миг тень на заборе шевельнулась. Бесшумно, плавно, она вытекла из досок, раздуваясь в бесформенное, кошмарное облако. Матвей взвизгнул и отпрыгнул назад. Тень так же плавно втянулась обратно.

— Как видите, — сказал я в наступившей тишине. — Механизм реагирует на угрозу. И только на нее. На людскую злобу и желание причинить вред. Если вы опрашивали людей, то знаете, что Матвей уже пытался сжечь мой дом. Вот от таких «Матвеев» и нужны сторожа. А теперь, отцы святые, прошу в мой дом. Я покажу вам, что прячется за этим забором.

Колеблясь, но подталкиваемые любопытством и властным взглядом Шувалова, они вошли во двор. «Стражи» молчали. Я распахнул дверь в свою мастерскую.

Для них это был прыжок в другой мир. В мир, где не было ни печи, ни лучины. Вместо этого в стенах тускло светились оранжевым теплые панели. Под потолком висела паутина медных проводов, сходившихся к большому глиняному горшку в углу, который тихо, утробно гудел. На верстаке лежали диковинные инструменты, а на кухонном столе — плоский, черный камень-жаровня, от которого исходил ровный жар от недавнего использования.

Священники замерли, растерянно оглядываясь. Их мир, простой и понятный, рушился на глазах.

— Это… что? — прошептал отец Серафим, указывая на отопительную панель.

— Обузданное тепло, — ответил я.

— А это? — спросил уже Шувалов, указывая на проводку. Гм, а этот господин-то непрост, ой как непрост! Знает, куда и на что посмотреть! Его интересовала не теология. Его интересовала технология.

— Обузданная молния, — сказал я. — Прирученная сила, которая служит человеку. Как и те «демоны» за забором. Все дело лишь в умении управлять.

Исидор молчал. Он ходил по дому, касаясь пальцами теплых стен, глядя на ровный свет «ламп», и на его лице была печать глубокой, мучительной работы мысли. Он пытался вместить увиденное в свою картину мира, но она трещала по швам.

Шувалов же задавал вопросы. Короткие, точные, можно сказать — профессиональные. «Какой радиус действия у стражей?», «Источник питания автономен?», «Возможно ли воспроизводство этих… панелей… в промышленных масштабах?». Он видел не колдовство. Он видел потенциал. И опасность.

Когда импровизированная экскурсия по дому чудес закончилась, отец Исидор, окончательно сбитый с толку и, кажется, даже несколько подавленный, принял единственно верное для него решение.

— Случай ваш… сложен и неоднозначен, — произнес он, тщательно подбирая слова. — Мы не нашли в вас и ваших делах явной ереси или признаков служения злу. Но и благословить такое мы не вправе. Я доложу обо всем в Синод. Пусть решает он.

С этими словами он и его помощники, вежливо откланявшись, удалились, оставив за собой шлейф растерянности и запаха ладана. Деревня, а вместе с ней и весь уезд, на время были оставлены в покое.

Во дворе остались лишь мы четверо: я, Верхотуров, Вяземский и молчаливый, наблюдательный граф Шувалов.