Глава 9

Казалось, я находился в центре живого кольца. Десятки глаз, полных отчаянной, безумной надежды, были устремлены на меня. После речи старика голоса посыпались со всех сторон, сливаясь в многоголосый стон страдания.

— И дочку мою погляди, мил человек, лихоманка ее бьет!..

— Руку свело, кормилец, не разогнуть!..

— На глазу бельмо, может, сведешь?..

Молча выслушав всех, я дождался, пока люди выговорятся, попутно размышляя — как тут лучше поступить. Конечно, крестьян жалко. Но и тратить свои силы за просто так не хотелось — их у меня пока еще не так много. С другой стороны — практика в лечении поднимет мои возможности целителя — а здесь этот навык особенно ценен. Наверняка местные коновалы знают только пилу и щипцы! Да и авторитет свой неплохо бы поднять — исцеленные мною люди этого не забудут!

Так что, когда из этого многоголосья остались лишь скорбные вздохи и тихий детский плач, я огласил свой вердикт:

— Хорошо, я слышу вашу скорбь, и помогу вам. Но знайте — я не юродивый и не странник божий, творящий чудеса даром. Все имеет свою цену: ведь сила ко мне приходит не из воздуха. Так что, мужики, не обессудьте, а без платы я вас лечить не стану.

По толпе пронесся разочарованный ропот. Кто-то из задних рядов зло выкрикнул:

— Ишь, барин какой! Мы-то думали, ты от сердца…

Но на такого наглеца тут же зашикали и оттерли в задние ряды, я даже рассмотреть не успел крикливого.

Вперед, сквозь толпу, поспешно расступившуюся перед ним, прошел кряжистый, горбатый седобородый мужик. Его умные, проницательные глаза прямо, без подобострастия смотрели на меня.

— И какова же цена за труды твои, лекарь? — спросил он.

— Единой цены нет, ибо и хвори у всех разные. Я погляжу на больного, и тогда скажу, в силах ли я помочь и что за то попрошу. И вот еще что: знайте — я не всесилен. Если увижу, что недуг мне не по плечу, так и скажу. Дурачить вас и тянуть жилы не в моих правилах. Вот тебе я навряд ли смогу помочь: у тебя необратимая деформация костной ткани, — ткнул я в его горб.

Моя откровенность произвела на них впечатление. Ропот стих. Древний дед, жаловавшийся на боль в спине, снова напомнил о своей беде:

— Так погляди на меня, лекарь, да подскажи, что возьмешь-то за исцеление!

— Погоди, Анисим, — властным жестом остановил его горбатый мужик. — Есть дело поважнее.

Он снова повернулся ко мне, и я увидел, как во взгляде его проглянула острая отцовская боль.

— Я, Михаил, не за себя пекусь. Сын у меня, Прохор… третий год пластом лежит. С конька на избе упал, да верно, хребет повредил. Ну и все — ноги отнялись. Не ходит, не чувствует их. Лекари городские, знахари местные — все лишь руками развели. Поможешь ему — век перед тобой в долгу буду. Любую цену, что назовешь, заплачу.

Поглядев ему в глаза, я понял, что мужик действительно готов на все. Толпа страждущих притихла, с надеждой ожидая мой ответ. Ну что же, поднять на ноги парализованного — это действительно произведет впечатление! Помочь Анисиму с его спиной — это так, ерунда — забудется через месяц. А вот одно-единственное, невозможное чудо превратит их отчаянную надежду в несокрушимую веру в меня. А раз уж я решил остаться в этих краях, она мне, пожалуй, пригодиться.

— Можно попробовать! Тебя как самого зовут-то?

— Федотом Пантелеичем кличут. Мирской голова я тутошний! — откликнулся бородач, и в глазах его вспыхнула надежда.

— Ну хорошо, Федот, пойдем, посмотрим на твоего сына.

Староста, провел меня в свою избу. За нами, на почтительном расстоянии, но боясь упустить хоть слово, повалила вся деревня. Люди набились в сени, облепили окна, заглядывали через приоткрытую дверь, создавая гудящий, напряженный фон для разворачивающейся драмы.

На широкой лавке у печи, укрытый тулупом, лежал худой, почти прозрачный парень. Пустой, отрешенный взгляд его запавших глаз скользнул по мне и угас. Три года неподвижности убили в нем не только ноги, но и всякую надежду. В спертом, застоявшемся воздухе избы ароматы сушеных трав, бессильных помочь ему, перебивались стойким запахом лежалого тела.

— Прохор, сынок, — сдавленно произнес Федот. — Вот, лекаря привел…

— Переверни-ка его, — без долгих слов приказал я, и Федот вместе с поспешно подскочившим из сеней добровольным помощником немедля исполнили порученное.

Подойдя ближе, я приказал всем замереть. Первым делом нужна диагностика, а значит, мне надо предельно сосредоточиться.

Положив одну руку на поясницу парня, а другую на безвольное бедро, я прикрыл глаза. Мое «энергозрение» тотчас нарисовало картину разрушения. Я увидел его нервную систему как тускло светящуюся реку, которая упиралась в мертвую плотину в районе поясницы. Старая травма позвоночника оставила грубый рубец, через который едва просачивались тончайшие, умирающие ручейки импульсов. Нервная связь была не разорвана, но почти задушена.

Открыв глаза, я ответил на мучительный немой вопрос во взоре отца Прохора:

— Помочь можно! Но будет больно. Нестерпимо больно, будто в тебя молния бьет. Терпеть сможешь, Прохор?

Парень перевел на меня свой апатичный взгляд. В его глубине я увидел тень сомнения, но затем — крохотную, почти угасшую искру воли к жизни. Он едва заметно кивнул.

— Все сдюжу. Уж лучше сдохнуть, чем тут валяться! — тихо вымолвил он.

— Хорошо. Тогда дайте-ка сюда острый нож, чистой ветоши и чашку с водой. И разденьте его!

Пока жена старосты, всхлипывая, металась по избе, я обратился к Федоту:

— Все, кроме вас, пусть отойдут от лавки. И чтобы была тишина.

Закатав рукав, я взял принесенный нож, ногтем проверил его остроту и быстро сделал на собственном предплечье короткий, уверенный надрез. Алая, густая кровь выступила на коже. Иногда Сила требует жертвы — пусть малой, но настоящей. Моя кровь, насыщенная Силою, была идеальным «припоем» для разрушенных тканей парня.

Обмакнув пальцы в собственную кровь, я начал чертить на спине Прохора, вдоль позвоночника, сложную вязь рун. Для крестьян это выглядело, конечно же, дикостью, но в моем мире это — обычный ритуал, повсеместно применяемый военными медиками для подготовки операционного поля, когда под рукой нет специализированных артефактов. Закончив, я обратился к внутренним силам, и направил энергию в руны для их активации. Сила заструилась в моих жилах знакомым живительным потоком, и все ахнули: руны вспыхнули на коже паренька живыми, пульсирующими угольками. Теперь они должны сфокусировать мою Силу, трансформировать энергопоток в благодатную животворящую струю, направив ее точно в цель.

— Держите его, — бросил я родителям, положил ладони на начертанные символы и начал.

Закрыв глаза и погрузившись глубоко в самосознание, я как будто перестал быть собой, превратившись в проводник для потока чистой Силы. Теперь большую часть работы выполняли руны: тончайшие, как паутина, нити моей энергии легко проходили сквозь кожу и мышцы, добирались до места разрыва, обволакивали оборванные концы нервных волокон и сшивали их раскаленными энергетическими стежками, прокладывая путь сквозь мертвую рубцовую ткань. Моей задачей было лишь отслеживать, где разрывы уже сшиты, а где требуется дополнительная энергия для подпитки.

Прохор закричал. Это был нечеловеческий, полный агонии вопль, рождающийся не в легких, а в самой душе, возвращающейся в мертвое тело. Его выгнуло дугой, мышцы окаменели. Федот и его жена, плача, изо всех сил вжимали сына в лавку. Его ноги, мертвые три года, начали бешено дергаться, колотя по стене. По избе разнесся резкий, грозовой запах озона.

Не обращая внимания на крики, я полностью, с головой окунулся в свою работу, поток за потоком вливая в парня силы. Пот градом катился по моему лицу, рубаха взмокла. Этот процесс вытягивал силы куда быстрее, чем иной бой. Наконец, я почувствовал, как последний «стежок» встал на место. Связь нервных окончаний была восстановлена, река жизни снова хлынула по пересохшему руслу. Я с трудом отнял руки, чувствуя, как гудит все тело. Похоже, мне пришлось затратить на лечение больше сил, чем я рассчитывал — мой накопитель был почти пуст.

Прохор обмяк. Его крик перешел в хрип. По щекам текли слезы, но я знал — он уже чувствовал облегчение.

— Пошевели пальцами… на левой ноге, — тихо, почти шепотом, сказал я.

Парень перевел на меня безумный взгляд. Он посмотрел на свою ногу, будто на чужую. Неверие, страх и отчаянная надежда боролись на его лице. Он закусил губу… и большой палец на его левой ноге, едва заметно, предательски дрогнув, согнулся. Раз. Другой. А затем он с трудом, но осознанно, пошевелил всеми пятью.

Толпа издала единый глубокий вдох. Только что застывшие в напряжении люди теперь шумно переговаривались, обмениваясь впечатлениями от увиденного.

— Гляди-ка, гляди-ка… Ногами шевелит! А раньше не мог! — пробежал между людей восторженный шепот. Мать Прохора беззвучно сползла на колени, сотрясаясь в рыданиях. Староста Федот смотрел на меня, и в его глазах, отражавших пламя свечи, стояли слезы. Он смотрел на меня, как на живого бога.

Я вытер пот со лба, стараясь унять дрожь в руках.

— Вставать ему пока нельзя, — строгим тоном поведал я Федоту. — Мышцы отвыкли. Пусть сперва просто учится их чувствовать. Пальцами шевелит, потом — коленями, и так постепенно приноровится. Дня через три-четыре можно попробовать сесть.

Мировой голова выглядел так, будто готов был отдать мне свою душу. Но, увы, душа его мне не требовалась. Зато пригодились бы более простые, практические вещи.

— Ну что же, Федот, я исполнил свою часть уговора. Теперь дело за вами. За жизнь твоего сына я не прошу ни денег, ни скота. Но мне нужен дом. Поставьте пятистенок на отшибе, у самого леса, с крепким забором и просторной мастерской. Через неделю я хочу в него въехать. И всю эту неделю я буду принимать других больных. Это моя цена. Если строить будете всем миром — управитесь.

Староста, не колеблясь, рухнул передо мной на колени, пытаясь поймать мою руку. Я мягко, но настойчиво убрал ее.

— Будет исполнено, лекарь! — сдавленно, сквозь слезы, произнес он. — Все, как сказал! Все, что желаешь!

* * *

На следующее утро я понял истинный смысл выражения «благая весть разносится быстро». Слух о чудесном исцелении Прохора пролетел по округе быстрее лесного пожара. Двор Кузьмича, еще вчера тихий и безлюдный, превратился в сущий вертеп, в приемный покой полевого лазарета.

Люди шли и ехали отовсюду. Местные крестьяне, проявив завидную крестьянскую смекалку, немедленно разослали гонцов по всем окрестным деревням, созывая к «чудо-лекарю» всех своих хворых и убогих родственников. К полудню двор был забит до отказа: здесь были старики, согнутые ревматизмом, женщины с измученными, заплаканными лицами, прижимающие к себе чахоточных детей, мужики с гноящимися ранами и сведенными судорогой руками. Стоял гул из стонов, плача, кашля и отчаянных просьб.

Я быстро понял, что если продолжу лечить каждого лично, как Прохора, то не выдержу и двух дней. Мой резерв Силы, хоть и вырос, был не бесконечен и за ночь без подпитки от тех же «червей» мог восстановиться лишь наполовину, а кровь — не казенная. Пришлось на ходу менять тактику.

Самые тяжелые случаи я по-прежнему принимал сам. Старику Анисиму, с которого все началось, я несколькими точными импульсами снял многолетний нервный зажим, и он, охая и плача от счастья, впервые за пять лет разогнул спину. Женщине, которую мучили страшные головные боли, я тончайшей иглой энергии разрушил тромб в мозгу. Но это были единичные, показательные «операции». Для остальных был запущен «упрощенный вариант лечения».

Дважды в день, утром и вечером, я совершал короткие, стремительные вылазки на Ведьмину поляну, каждый раз рискуя нарваться на что-то посерьезнее «червей». Тут всегда можно было подзарядиться столь нужной мне энергией. Возвращался я, как ишак, нагруженный, корой, мхом, грибами-аккумуляторами, и особенно — травами, о свойствах которых здесь никто и не догадывался. Сарай Кузьмича превратился в настоящую алхимическую лабораторию, а над двором постоянно витал запах трав, настоек и варев.

Я варил остро пахнущие, жгучие мази для суставов, от которых проходила самая лютая ломота. Я готовил горькие, как полынь, микстуры, что останавливали кровавый кашель и снимали лихорадку. Но главным моим изобретением стали «целебные пластины». Для этого я брал два тонких среза металлической коры, соединял их проволокой, а между ними вкладывал крошечный кусочек гриба-аккумулятора, предварительно нацарапав на меди простейшие руны-стабилизаторы. Эти примитивные приборы электротерапии, приложенные к больному месту, создавали слабое, но постоянное электрическое поле, которое стимулировало нервы и ускоряло заживление. Они действовали медленнее, зато надежно, и, главное, не требовали моего прямого участия.

Дни слились в один нескончаемый поток человеческого страдания. Вереница больных, казалось, никогда не закончится. Я работал от рассвета до глубокой ночи, едва успевая поесть. Илейка, с восторгом принявший на себя роль моего «подмастерья», без устали растирал в ступке травы. Аглая, молча и почти незаметно, по несколько раз в день появлялась в дверях сарая, ставя на верстак то кувшин с холодным квасом, то миску с горячей похлебкой. В ее взгляде я видел смешанное с тревогой восхищение. На заднем плане все это время, не умолкая ни на час, звучал стук топоров. Там, на отшибе, у самого леса, всем миром строили мой дом.

В одну из таких ночей, когда гул во дворе наконец стих, я вышел из душного, пропахшего травами сарая. Воздух был прохладным и чистым. В темноте, на фоне звездного неба, вдали, за околицей чернел силуэт моего почти достроенного дома. Я опустился на крыльцо, чувствуя, как гудит все тело. Да уж, тяжела ты, доля сельского знахаря! По окончании этой скорбной недели надо будет от нее как-то отходить — я все-таки пришел в это прошлое не для того, чтобы лечить крестьян от ревматизма. Мне нужно остановить конец света, не дать Лордам Света превратить эту планету в свою кормушку.

Похоже, нужно поставить себе четкие рамки: полгода, максимум — год я проведу в этой деревне. За это время я должен был до предела развить свой дар, используя близость Грани, которая была лучшим из всех возможных полигонов. Надеюсь, что смогу накопить стартовый капитал на продаже артефактов, чтобы не зависеть ни от кого. Изучить аномальную зону, составить ее карту, взять под контроль. А потом — в город. В Пермь, или, еще лучше, сразу в столицу. В центр интриг, политики, где и будут решаться судьбы мира.

И дворянин Верхотуров будет очень немаловажным фактором моего будущего возвышения. К его следующему приезду я должен был подготовить нечто большее, чем просто лечебные пластины и зажигалки. Надо так его впечатлить, чтобы он напрочь забыл мое «мужицкое» происхождение и навсегда увидел во мне не просто полезного помощника, а равного партнера.

Где-то со стройки снова донесся одинокий, упрямый стук топора — кто-то из особо усердных мужиков решил поработать и ночью, чтобы успеть в срок. Я усмехнулся. Судя по всему, мне тоже придется в ближайшее время поработать сверхурочно!

К концу недели поток страждущих иссяк, превратившись из бурной реки в тонкий ручеек из самых тяжелых или самых упрямых больных. Во дворе Кузьмича наконец-то воцарилась относительная тишина. В тот же день, ближе к вечеру, ко мне подошел староста Федот, вытирая о штаны потные от волнения руки.

— Готово, лекарь. Принимай работу. Всем миром старались, не покладая рук, как уговорились.

В сопровождении старосты и еще нескольких самых уважаемых мужиков я отправился на окраину деревни. Мой дом стоял на небольшом пригорке, у самой кромки леса. Он выглядел чужеродно, как гриб-переросток, выскочивший за одну ночь. Крепкий, ладный сруб из свежих, еще липких от смолы сосновых бревен, источал терпкий, здоровый запах. Вокруг дома, как я и просил, высился плотный, высокий частокол из заостренных кольев — серьезная преграда и для зверя, и для лихого человека. Отдельный, пристроенный сбоку просторный сарай-мастерская с широкими воротами довершал картину.

Федот, видя, что я с довольным видом осматриваю постройку, счел нужным добавить с хитрой, извиняющейся интонацией:

— Ты уж не взыщи, лекарь. Сложен дом на живую нитку, по-скорому. Год-другой, может, и простоит, а там уж, видать, и нижний венец проверить придется, и подконопатить надобно будет. Зато какой-никакой, а свой угол!

Я лишь усмехнулся. Год-другой. Мне большего и не требовалось.

Толкнув тяжелую, неоструганную дверь, я шагнул внутрь, и….А, черт! А дом-то абсолютно пуст. Ни лавок вдоль стен, ни стола, ни самой завалящей лежанки, а самое главное — нет печки. Лишь голые, пахнущие смолой стены, да тщательно выметенный от стружки дощатый пол.

Я сразу понял их замысел. Вот хитрецы! В нашем устном договоре про убранство и мебель не было ни слова. Они выполнили свою часть сделки буквально, до последней буквы. И оставили себе пространство для маневра. Теперь, когда у них снова появится повод обратиться ко мне, сразу была и оплата. Хочешь стол, лекарь? Исцели корову. Нужна лавка? Вправь вывих сыну. И так до бесконечности. Прагматично, по-крестьянски мудро.

Да ну и черт бы с ним. Пустой дом был даже лучше — меньше хлама придется выносить, когда придет время уезжать. А много барахла и не надо — я могу быть неприхотливым, если нужно для дела.

Выйдя наружу, я обернулся к замершему в ожидании старосте, на лице которого было написано и любопытство, и легкая опаска — а ну как «колдун» разгневается?

— Хорошая работа, Федот, — кивнул я. — Крепко сработано. Я доволен.

Староста и мужики облегченно выдохнули, заулыбались, и, довольно переговариваясь, убрались восвояси. Сделка состоялась к всеобщему удовольствию. Попрощавшись, они ушли, оставив меня одного в моем новом владении.

Я медленно обошел дом. Прикоснулся к шершавой, теплой поверхности бревен. Заглянул в просторную мастерскую, вышел на крыльцо и оглядел высокий частокол. Ну что же, стены есть, крыша над головой имеется. Впервые за все это время в прошлом у меня появилось нечто свое!

Но этого было недостаточно. Неизвестно, какие опасности ждут впереди. Несмотря на заступничество Верхотурова, этот сукин сын Ерофеев, наверняка, так просто не успокоится. А уж от тварей из леса, что подбираются с каждым днем все ближе и вскоре будут бродить всего в сотне шагов отсюда, этот частокол — не преграда, а смех.

У меня был дом. Но не было крепости.

Я вышел за ворота и посмотрел в сторону темнеющей стены Ведьминого леса. Там, в его молчаливых и опасных глубинах, было все, что мне нужно. Кора, впитывающая Силу. Камни, способные ее накапливать. Растения, из сока которых можно сварить зелье, делающее невидимое — видимым. Надо бы туда наведаться.

Приняв это решение, я вернулся в избу Кузьмича лишь за тем, чтобы забрать свой мешок и короб-ловушку, да договориться о покупке бытовой утвари на серебряные от Верхотурова. Все же Кузьмич — плотник, быстро должен мне и стол с лавками сделать и кровать. А мне пора было снова отправляться на охоту. Но теперь я шел в лес не за лекарствами для других, а за оружием и броней для своего дома. Пора было превращать эту деревянную коробку в неприступную цитадель.

* * *

Липкая грязь после прошедшего ливня хлюпала под разбитыми сапогами отца Иоанна, такая же серая и беспросветная, как небо над головой и горе в его душе. За его спиной, из низкой, почерневшей от времени избы, донесся задавленный, нечеловеческий вой — плач матери, у которой только что на руках умер любимый ребенок.

Он прислонился к холодным, влажным бревнам, и ему показалось, что не сруб холодный, а сам он пустой и вымороженный изнутри. Он все еще чувствовал фантомный холодок детского тельца на своих руках. Тех самых руках, которые ничем не смогли. Он читал молитвы, пока не сорвал голос, он умолял, он просил, он требовал у Бога чуда, но иконы в красном углу молчали. Небеса были глухи. Бог, которому он отдал всего себя, в очередной раз оказался лишь бессильным зрителем земного ада.

Вернувшись в свою крошечную, холодную келью, он опустил взгляд на свои пустые руки, и вера, бывшая до этого дня гранитной скалой, с оглушительным треском раскололась. Что толку в его проповедях о Царствии Небесном, если он не может предотвратить царство скорби в одной-единственной избе?

В отчаянии он рухнул на колени перед потемневшим иконостасом. Это был уже не разговор с Богом. Это был допрос. Бунт измученной души. «Где Ты был⁈ — срывался его беззвучный крик. — Почему Ты смотришь и молчишь⁈»

Он молился, пока не иссякли слезы и силы, и там, на ледяном дощатом полу, провалился в тяжелый, рваный сон.

И во сне он увидел Свет.

Это не было сном в привычном смысле. Он оказался в пространстве без начала и конца, залитом ослепительно-белым, но не режущим глаза, а ласковым и теплым сиянием. Свет был повсюду. Он был воздухом, которым дышишь, и тишиной, которая была красноречивее любых слов.

У Света не было голоса, но отец Иоанн «слышал» его, ощущал его теплое сияние каждой частичкой своей души. В его сознание хлынул поток абсолютного, чистого сострадания и… надежды. Свет окутал его горе, не осуждая, не утешая словами, а просто разделяя его, и от этого оно стало легче. Затем пришла волна всепрощающей, материнской любви, которая смыла с его души всю боль, весь гнев, всю вину.

А затем Свет показал ему преображенную, исцеленную Землю. Он увидел ту самую девочку, Машеньку, — здоровую, румяную, бегущую по полю ромашек. Увидел безногого солдата Афанасия, которому он носил причастие, — тот отбрасывал костыли и начинал танцевать. Увидел, как его собственная вера, до этого слепая и беспомощная, обретает руки, способные творить. Мир без слез, без болезней, без страданий.

И последнее, что передал ему Свет, было обещание. Что эта исцеляющая сила может быть дарована ему. Что он, Иоанн, смиренный сельский батюшка, избран стать ее первым проводником. Что для этого нужно лишь одно — отбросить веру в молчаливые доски и краски и поверить в этот живой, деятельный, любящий Свет.

Отец Иоанн проснулся на холодном полу своей кельи. Бледный утренний свет едва пробивался сквозь заиндевевшее окошко. Он лежал на ледяных досках, но внутри него горел огонь. По его щекам текли слезы, но это были слезы не горя, а невиданного, экстатического восторга. Сомнения, терзавшие его годами, сгорели в этом огне без следа. На их месте осталась лишь стальная, несокрушимая ясность.

Ему было явлено нечто большее, чем чудо. Ему было даровано Откровение. Старые иконы в углу смотрели на него тусклыми, слепыми глазами. Он больше не нуждался в них. Этой ночью Бог перестал быть далеким сказанием. Он стал живой, дышащей силой внутри него самого. И он принесет весть о Нем этому страдающему миру.