Глава 10

Не знаю, показалось мне или нет, но Ведьмина поляна встретила меня в этот раз как-то иначе. Та же гнетущая, неестественная тишина висела под сводами корявых деревьев. Тот же резкий, бьющий в нос запах озона стоял в воздухе. Но теперь в этой тишине я чувствовал не только гнетущую угрозу, но и какие-то новые чувства. Уважение. Страх.

Мелкие твари, «черви», которые раньше беспечно ползали по изумрудно-зеленой траве, теперь при моем приближении старались убраться куда подальше. Едва я делал шаг, робкие ройки «светлячков» разлетались, как испуганные мотыльки, а земля передо мной буквально начинала кишеть: «черви» спешно расползались во все стороны, зарываясь глубже в землю, прячась под корни, лишь бы не попасться на моем пути. Очевидно, твари теперь инстинктивно чувствовали мою приближающуюся ауру, чего я не замечал за прошедшую неделю, с головой уйдя в лечение селян. Вокруг меня как будто образовался невидимый купол, зона тишины и чистоты, в которую не решалась сунуться низшая нечисть из-за Грани. Я больше не был здесь чужаком, дичью, забравшейся в чужое логово. Грань признала меня одним из высших хищников.

Поразмыслив, я решил, что это не так уж плохо. Конечно, теперь для охоты на мелких энерготварей придется постараться: они уже не идут в мои руки также просто, как прежде. Но зато это развязало мне руки: вместо того чтобы постоянно отбиваться от мелкой дряни, я мог наконец заняться настоящим исследованием и пройти глубже в лес. Я знал лишь об одной прорехе, но кто сказал, что в лесу нет еще? Да, через такие микрощели не попасть высшим существам другого мира, наподобие Лордов Света, но для людей и мелочь сейчас опасна.

Второй неоднозначной новостью для меня стало несомненное расширение пораженного участка леса. То ли стык реальности истончался сам, то ли тут поспособствовала моя активность, но площадь Ведьминой поляны в сравнении с виденным мною в первый раз явно увеличилась. Плохо! Так и до Прорыва недалеко.

В процессе осмотра моих будущих, я надеюсь, владений, мое внимание привлекла старая плакучая ива, росшая чуть в стороне, в овраге у ручья. С виду — обычное дерево, разве что листва казалась слишком уж сочной, с нездоровым, желтоватым глянцем. Но я чувствовал — от нее веяло угрозой. Не дойдя десяти шагов, я остановился и активировал энергозрение.

Мир потускнел, будто подернулся сепией, все цвета как бы «состарились», стали тёпло-коричневыми, как на старой фотографии. И в этом коричнево-буром лесу ива буквально вспыхнула гигантским факелом! Но интересовало меня не ее собственное слабое свечение, а то, что жило внутри: ствол дерева пронизывала, словно червь — яблоко, длинная, извивающаяся энергетическая сущность. Она оплетала сердцевину, сливаясь с соковыми каналами, и жадно пила жизненную силу дерева. Ба! Да похоже, что это «полоз»! В будущем таких уже не встречалось, это архаичный вид энерготварей, виденный мною лишь на рисунках из хроник Ордена. Паразит-древосос, абсолютно неподвижный, пока его носитель нетронут. Но стоило живому существу прикоснуться к «зараженному» дереву, как «полоз» мгновенно атаковал, впрыскивая через кору дозу парализующего энергетического яда.

Забавно было смотреть на этого «дедушку» хорошо знакомых мне Гидр и Щитомордников. Ощущения того же порядка, будто едешь на своем «Громе» со встроенной энергозащитой, а навстречу тебе катит древний «Мерсье-ЭлектрИк» с деревянным кузовом и клаксоном. Энергомагам моего времени придется иметь дело с намного более опасными тварями — те же Гидры, например — многоглавый клубок, замерший где-то под землей, да так что хрен обнаружишь. А здесь все чинно-благородно: вот он, в стволе, хочешь — бей, не хочешь — просто обойди. Эх, наивные времена!

Отметив в уме расположение этой засады, я спокойно обошел иву стороной.

Дальше, на небольшой полянке, меня ожидало еще одно открытие: среди мха виднелся идеально круглый островок сочной, изумрудной травы. Казалось, она так и манила усталого путника: приляг, отдохни! Правда, отдых будет последним: прямо под дерном, распластавшись, как огромный скат, лежала неподвижная тварь размером с тележное колесо. От ее плоского тела тянулись вверх тысячи тончайших энергетических нитей, которые пронизывали каждый корешок, каждый стебелек на поляне, превращая ее в ловушку. Это, господа, ни что иное как примитивная «Клеть». Стоит наступить на эту траву, и тварь немедленно пропустит по телу жертвы парализующий ток. А затем, не спеша, начнет высасывать жизнь, попутно превращая тело в удобрение для своей лужайки-убийцы. Жуткий и в то же время гениально устроенный монстр! Обозначив для себя и эту смертельную ловушку, я двинулся дальше, решив заняться и тем и другим в следующий раз. Сегодня я пришел не для того, чтобы чистить лес — мне всего лишь нужны ресурсы.

Сбор материалов прошел на удивление буднично. Я больше не шарахался от каждого шороха. Я шел по своему новому владению, как хозяин. Спокойно срезал пласты металлической коры, выкапывал кристаллы песчаника, собирал «громовой мох» — основной ингредиент для создания свето-шумовых гранат в будущем. Никто не смел мне мешать.

Возвращаясь к своему новому дому, я размышлял. Да, новые силы давали мне почти полную безопасность. Но в то же время я осознал, насколько этот лес смертелен для любого другого. Стоит прийти сюда людям Верхотурова, они бы и ста шагов не сделали. Их бы сожрали, парализовали, отравили, иссушили до дна. Этот лес, этот неисчерпаемый источник богатства и Силы, мог принадлежать только одному человеку. Тому, кто понимает его правила. Мне. Надеюсь, Илья — как его там? ах да, Васильевич — тоже это понимает, и мы обойдемся без человеческих жертв.

Выйдя к окраине деревни, я аж удивился: в этот раз меня никто не встречал. Ну надо же! А так можно было? Наконец-то меня оставили в покое. Алилуйя.

Дом встретил меня дивным запахом свежесрубленного дерева и гулкой пустотой. Пройдясь по упругим струганным половицам, я наскоро наметил план работ: что следует сделать в первую очередь, а что можно отложить на потом. Только и сделал, что к Кузьмичу на подворье сходил, да с Аглаей договорился еду мне приносить в течение месяца в обмен на одну лечебную пластину. Не самому же мне готовить? А пластин я много наделал, пока лечением деревенских занимался. Так что одной не жалко.

Вернувшись обратно, снова осмотрел дом. Он всем был хорош, но многого в нем не хватало, и некоторые досадные недоработки уже начали меня раздражать. Во-первых, у дома не было остекления. Оконное стекло тут доступно лишь господам — в деревнях про него и не слыхивали. Конечно, есть ставни, но помогают они слабо: если ветер дует в окно, все равно все продувает сквозь щели. Сейчас, пока тепло, это не особенно важно, но вот кончится недолгое уральское лето, и станет холодновато… В общем, надо бы устроить локальные энергомембраны по типу тепловой завесы, только в разы эффективнее.

Другой момент — печь, которой тут нет. Я, конечно, могу согреться и так, но стоит ли тратить магические ресурсы на такую примитивную вещь как отопление? Ну и третий аспект — безопасность. Весь двор стоит защитить рунною записью. И наверное, по важности третий пункт намного перекрывает остальные!

Решив начать с защиты своей ценной тушки от всяких посягательств, я вышел на задний двор, достал нож и мешочек с древесной смолой. Сделав на большом пальце небольшой надрез, смешал каплю своей крови со смолой. Не лучший вариант рунного аспекта, но пока сойдет.

Первым делом я подошел к угловому столбу частокола и твердой, уверенной рукой начал вырезать на дереве первую защитную руну — сложный символ, предназначенный для того, чтобы отпугивать мелких энергетических сущностей — очень актуально с учетом близости измененного леса. Затем, обмакнув кончик ножа в эту густую, бурую массу, втер ее в вырезы на столбе. Как только я провел последнюю черту, вязь на мгновение вспыхнула мягким синим светом и тут же погасла, впитываясь в дерево, став его частью.

Теперь предстояло выполнить еще дюжину таких, и можно спать спокойно.

Я как раз заканчивал вырезать третью руну — сложную вязь, предназначенную для создания помех в «энергозрении» тварей — как до моих ушей донеслись полные отчаяния и животного страха крики. Слышались они со стороны деревни. Черт побери, да будет у меня хоть один спокойный день?

Не успел я выйти за ворота, как ко мне уже бежали, спотыкаясь и размахивая руками, несколько мужиков.

— Лекарь! Беда! — задыхаясь, выкрикнул один из них, староста Федот. — Из лесу мужик вышел. Не тутошний, со Всесвятского, с другого села! Страшный, будто неживой! Глаза пустые, идет и качается! Степана нашего, дурня, подстрелил, когда тот подойти хотел, спросить, чего надобно! Помоги, лекарь, окромя тебя — некому!

Проклятье! Бросив работу, я помчался на околицу, где уже собралась небольшая гудящая толпа. Картина, открывшаяся мне, была безрадостной. На земле, привалившись к забору, сидел молодой парень, держась за бедро, из которого торчал короткий, толстый арбалетный болт. Вокруг него причитали бабы. А в паре десятков метров, у самой кромки леса, стоял он.

Высокий, заросший, одетый в потрепанную поддевку и широкие полотняные штаны мужик — то ли охотиться вышел, то ли бортничать. Но дело, конечно, было не в его занятии и не в одежде… Пустые, немигающие, широко распахнутые глаза. Мелкие, дерганые, «кукольные» движения головы. Едва заметная, грязная и злая аура, сочившаяся из тела. Нужно было быть слепым, чтобы не узнать эти симптомы! «Клещевик». Только на этот раз тварь выбрала себе носителя куда опаснее волка: в руках у одержимого был тяжелый, заряженный самострел.

Он заметил, как я вышел из толпы. Его голова дернулась в мою сторону с неестественной, птичьей резкостью. Без предупреждения, без прицеливания, он неуклюже, но невероятно быстро вскинул оружие. Я инстинктивно рванул вперед, одновременно уходя с траектории выстрела. Мимо моего уха, черканув по волосам, со злым, сухим свистом пронесся болт и с глухим «тудум» вонзился в бревенчатую стену избы позади меня.

Толпа в ужасе отхлынула. Одержимый, не обращая на них внимания, начал перезаряжать самострел, натягивая тетиву. Движения его были медленными и неловкими — тварь внутри, очевидно, с трудом разбиралась в сложной механике человеческого оружия. Но у меня оставалось еще несколько секунд.

Атаковать издалека — значит рисковать словить следующий болт уже в грудь. Защиты нет, и энергокнутом не остановить — банально не успею, да и может стрела в кого из селян попасть! Нужно было сокращать дистанцию. Пока он возился с перезарядкой, я продолжал бежать, несясь прямо на него.

Заметив мой маневр, он бросил недозаряженный самострел и выхватил с пояса длинный охотничий нож. Я ожидал этого, выставив вперед на бегу руку. С кончиков моих пальцев сорвался короткий, похожий на удар хлыста, разряд — сокращенный вариант энергокнута. С резким, сухим треском он ударил одержимого в плечо. Его тело выгнулось, рука с ножом на мгновение онемела и повисла плетью, белесые бессмысленные глаза налились кровью. Этого мгновения мне хватило, чтобы подскочить вплотную.

И вот безумная морда кудлатого мужика качается прямо передо мной. Ударить его ножом под кадык — что может быть проще? Но… может быть, попытаться спасти его? Все-таки он человек — не волк! Или просто зарезать ножом? Если зарезать, то одержимый будет мертв, а с клещевиком справиться станет проще. Но может попытаться спасти его жизнь? Если этот хрен останется жив, можно сделать его егерем или помощником каким.

Мысли пролетели в долю секунды, и в итоге я решил рискнуть. Скинув энергокнут, бью его сильным нейроимпульсом. Но тварь внутри сильна: быстро преодолев паралич, она восстановила контроль, и марионетка вновь ожила. Глаза мужика вспыхнули холодной, нечеловеческой яростью. Нож в его руке метнулся вперед, целясь мне в живот. Я отбил удар предплечьем, чувствуя, как острая сталь распарывает рукав и кожу. Только недавно ведь зажило все, и то пришлось подстегивать регенерацию! Бой перешел в яростную, близкую свалку. Он не чувствовал боли, а его дерганые, непредсказуемые движения было сложно считать. Шатаясь, как пьяный, он одновременно размахивал ножом и пытался ударить меня тяжелым кулаком левой руки. Я уворачивался, блокировал удары, нанося в ответ короткие, точечные нейроимпульсы по рукам, ногам, пытаясь обездвижить марионетку. Хоть это и плохо действует на жертву «клещевика» другого варианта действий у меня не было. Наконец, улучив момент, когда он в очередной раз замахнулся, я шагнул ближе, пропуская его руку над своим плечом. Моя ладонь легла ему на затылок, в то самое место, где череп соединяется с позвоночником.

В этот мощный, концентрированный удар я вложил все силы. Разряд, обращенный на клещевика, что сидел внутри бедолаги, выжег дотла саму связь между тварью-кукловодом и ее игрушкой. Тело в моих руках мгновенно обмякло, как будто из него вынули все кости, и тяжело рухнуло на землю. Бой был окончен.

Я, тяжело дыша, стоял над поверженным врагом. В наступившей тишине было слышно лишь, как стонет раненый Степан. Из неподвижного тела охотника начал подниматься уже знакомый мне темный, копошащийся сгусток. Из последних сил создав энергокнут, я крепко приложил тварь, стараясь, однако, не убивать.

Торопливо оглядываюсь на зевак, вижу среди них белокурую голову Илейки.

— Эй, малой, сгоняй-ка к моему двору, там в сенях коробочка берестяная лежит. Знаешь? Вот, хватай ее и дуй сюда! Да не бойся ты, — подбодрил я мнущегося паренька, — там ничего сейчас страшного нет. Пока еще нет…

Пока Илейка бегал за ловушкой, пришлось еще пару раз стегануть тварь магическим хлыстом. Мужик из леса начал тихо стонать, но отвлечься, чтобы проверить его состояние, я не мог: клещевик, даже ослабленный, очень опасен.

Наконец Илейка возвратился, таща под мышкой берестяной короб. Не теряя времени, я отправил тварь в ловушку, а затем и поглотил его, чувствуя, как мой резерв, опустевший за время боя, снова наполняется силой.

Ко мне, робко оглядываясь на раненого Степана и еле живого лесовика, начали подходить благодарные крестьяне во главе со старостой Федотом. Но я, почти не слыша их, смотрел на свои пустые, испачканные в крови руки, на лежащий в пыли самострел. Опасненько, черт побери! Да, я победил, но вообще-то, в этот раз могло обернуться по-всякому. С этим надо что-то делать: раз за разом выходить против вооруженных врагов с голыми руками — глупость и верный путь в могилу. Моя Сила велика, но еще не безгранична, а тело, увы, смертно. Мне срочно, крайне срочно нужно оружие!

* * *

Купец второй гильдии Василий Захарович Ерофеев сидел в своей добротной, обшитой дубом конторе и пытался сосредоточиться на приходных книгах. Но цифры расплывались перед глазами. Восьмой день он не находил себе места от ярости и унижения. Мало того, что этот выскочка Молниев избежал расправы, так еще и знатный столичный барин, адъютант самого губернатора, взял его под защиту, выставив капитана посмешищем. Уже весь уезд знает о его позоре! А такое не смывается так просто: этакое поношение, пожалуй, и правнукам припомнят!

Вдруг тяжелые дубовые двери с грохотом распахнулись, прервав его мысли. На пороге, шатаясь, стояли двое. Ерофеев не сразу узнал в этих оборванных, перемазанных грязью людях с безумными глазами своего приказчика Кондрата и дюжего молотобойца Архипа. Всего два дня назад он послал их и еще троих самых крепких парней на разведку в тот проклятый лес — разузнать, что там есть полезного. А то слух о «вечных» зажигалках, собранных проклятым Молниевым прямо на коленке уже по всей округе разошелся. Как раз благодаря Верхотурову, будь он не ладен! И прибрать к рукам такой полезный лес было бы кстати, и вполне возместило бы убытки Ерофеева. Но вот от посланных людей два дня не было ни слуху ни духу. И вот — вернулись. Двое.

— Что за черт⁈ — рявкнул купец, поднимаясь из-за стола. — Где остальные? Что случилось?

— Беда, Василий Захарыч… ой, беда… — забормотал Кондрат, плюхаясь на пол и хватаясь за голову. Архип, здоровенный детина, способный в одиночку поднять наковальню вместе с чурбаном, дрожал, как осиновый лист, и лишь бессмысленно таращился в одну точку.

— Говори толком, ирод! — взревел Ерофеев, подскочив к приказчику.

И Кондрат заговорил. Его рассказ был сбивчивым, бессвязным, полным суеверного ужаса. Он лепетал, заикаясь, перебивая сам себя, и из этого бреда медленно, как утопленник под багром пристава, всплывала картина увиденного ими нечеловеческого кошмара.

— … а там, кормилец, трава… зе-зеленая такая, сочная… Митька, дурень, на ягоду позарился, шагнул… а она его как будто… схватила! Он кричит, а ноги в земле вязнут! И сохнуть стал, прям на глазах сохнуть, будто из него жилу тянут! Мы и сами застыли от этого ужаса! Минуты не прошло — от него, от Митьки-то, один костяк остался! А трава вокруг еще зеленее сделалась!..

Он замолчал, сотрясаясь от рыданий. Купец, побагровев, схватил его могучей пятерней за бороду.

— А ну дыхни! Перепились, небось, до чертиков, а теперь мне тут побасенки рассказываете!

Но дыхание Кондрата, не сказать, чтобы чистое, сивухой ни в коей степени не отдавало. Да и не посмел бы он. Неужели правда? Иль умом тронулся помощничек?

Ерофеев, похолодев, повернулся к Архипу.

— А остальные? Петруха, Семен?

Архип вздрогнул, его взгляд сфокусировался на купце, но в шальных глазах его не было ничего осмысленного — лишь дикий, животный ужас плескался на их неглубоком дне.

— Петруха… он к дереву прислонился… отдохнуть, — прохрипел гигант. — Да как закричит! Мы к нему, а у него рука… рука, Василий Захарыч… на глазах чернеть стала! Будто обуглилась! Он ее отдернуть, а она… хрустнула и отвалилась… как гнилая ветка… А из ствола дерева… на нас… змея какая-то… не змея, тень, не тень… глянула…

— А Семен? — почти шепотом спросил Ерофеев.

— А Семена мы уж и не помним, где потеряли… в страхе бежали, не разбирая дороги… а за нами не гнался никто, окромя тишины… тишина гналась, Захарыч! Тишина! Холодная, мертвая…

Ерофеев отступил на шаг. Он был человеком практичным, в бесов не верил. Но сейчас он смотрел на двух своих лучших, сломленных ужасом работников и понимал: это не пьяный бред. Это правда. Против такого не пошлешь мордоворотов с дубьем. Это была уже не его война. С нечистью должны бороться те, кому по сану положено. А с зарвавшимся дворянином — те, кто чином выше.

— Силантий! — зычно крикнул купец.

Внутрь заглянул приказчик-счетовод.

— Налей им по шкалику, да и гони в шею, пусть охолонут!

Кондрат и Архип, не веря своему счастью, буквально на четвереньках выползли из конторы.

Василий Захарович тяжело опустился в кресло. Ярость ушла, уступив место холодной, змеиной расчетливости. Да что же это такое творится? То Мишка этот, подлец, людей его калечит. То теперь вообще — трава да дубы. Последние времена наступают, не иначе! Надо чтобы начальство разобралось. Иначе — беда. Погибель всему. Только на власти и можно уповать! Они умные, по-французски не зря балакают. Они разберутся.

Он достал два листа лучшей гербовой бумаги, перо, чернильницу, и долго, высунув язык и скрипя пером, занимался не шибко знакомым ему делом: писал кляузы.

Первое письмо, каллиграфическим, убористым почерком, было адресовано в Пермскую епархию, на имя самого Владыки. Ерофеев, как ревностный благотворитель и блюститель веры, не просто жаловался на какого-то Молниева, нет — он буквально бил в набат! Верноподданейше доносил, что в Кунгурском уезде, близ его земель, «открылось средоточие скверны бесовской, губящей души и тела православных христиан». Он тонко, вскользь, упоминал некоего Михаила, отмеченного странной силой, не то как виновника, не то как первую жертву, совращенную силами ада. А главный удар наносил… по местному священнику, со скорбью отмечая, что отец Василий «проявил преступное бездействие, а может, и злонамеренную трусость, оказавшись неспособным оградить паству от зла», и просил Владыку прислать комиссию для расследования, не вступил ли местный поп «в сговор с силой нечистой из корысти или по слабости духа».

Второе письмо было еще хитрее. В канцелярию генерал-губернатора, касательно его превосходительства, адъютанта генерал-губернатора Верхотурова Ильи Васильевича. Здесь Ерофеев уже выражал не гнев, а «глубочайшую и искреннюю обеспокоенность». Сообщал, что «уважаемый дворянин по необъяснимой причине попал под сильное влияние опасного простолюдина», за которым замечены «деяния, здравым смыслом необъяснимые». Конечно, он ни в чем не обвинял господина адъютанта Верхотурова. Что вы, как можно! Нет, он переживал за него. Ерофеев выражал опасение, не был ли разум благородного Ильи Васильевича «опутан злыми чарами», и смиренно просил его превосходительство «оказать милость и прислать сведущих людей для расследования, дабы оградить честь дворянского мундира и государственную безопасность от козней колдовских».

Перечитав оба письма, купец удовлетворенно хмыкнул. Он аккуратно сложил их и запечатал личной печатью с гильдейским гербом.

Раз дубины и кулаки не помогли, теперь в бой вступали сургуч, перо и бюрократия. А это было оружие куда более страшное. Там, в Перми, разберутся. А если надо будет дать ход делу — подмажем! Не в первый раз…

* * *

Два дня прошли в уединении и труде. Мой новый дом, был уже не совсем пуст и быстро превращался из простого сруба в укрепленный пункт и лабораторию. Ночи стали спокойнее. Несколько раз за ночь я просыпался от слабого гула защитных рун на заборе — это мелкие «черви», постепенно расползающиеся по округе, натыкались на невидимый барьер и, получив легкий разряд, уползали прочь. Моя крепость работала, охраняя не только меня, но и не допуская тварей в деревню.

Это позволило мне сосредоточиться на более тонких вещах. Во-первых, позаботился о спасенном из-под влияния клещевика мужике. После моего «жесткого излечения» он оказался парализован. Договорился устроить его у старосты Федота и запустил регенерацию нервных волокон. Несколько дней, и будет как новый.

Во-вторых, продолжил заниматься домом. К вечеру второго дня я закончил работу над первым настоящим охранным артефактом. Не просто барьером, а системой раннего предупреждения. Я взял гладкий речной камень, часами вырезая на нем сложную руну-резонатор, а затем соединил его тонкой медной проволокой с маленьким бронзовым колокольчиком, который выменял у Кузьмича на целебную мазь. Подвешенный над дверью, этот примитивный, но эффективный прибор молчал. Но стоило существу с сильной энергетической аурой — будь то маг или крупная тварь — пересечь внешний периметр, как камень должен был нагреться, передав импульс по проволоке и заставив колокольчик издать тихий, мелодичный звон.

Установил энергомембраны на окнах. Теперь ни воздух, ни комары уже не летели внутрь. Кроме того, я решил проблему освещения. Больше никаких вонючих, коптящих лучин. В нескольких глиняных горшках, плотно закрытых крышками с единственным отверстием, я разместил колонии специально обработанного мха и по кусочку гриба-аккумулятора. Теперь по ночам моя мастерская заливалась ровным, мягким, белесым светом, не дающим ни дыма, ни пляшущих теней.

Я как раз проверял соединение на «сигнальном амулете», когда до моих ушей донесся шум, чуждый этой деревне. Это не был скрип крестьянской телеги или мычание коров. Это было звонкое ржание породистых лошадей, скрип дорогих рессор, громкие, полные праздной уверенности голоса и взрывы хохота.

Выйдя за ворота, я увидел их. К околице подкатили два легких, щегольских экипажа, запряженных парой сытых рысаков. Из них высыпала компания из пяти молодых людей, одетых по последней столичной моде: яркие сюртуки, узкие панталоны, цилиндры на головах. «Золотая молодежь» из Кунгура или даже откуда подальше, очевидно, изрядно заскучавшая в уездной глуши и решившая развеяться, съездив поглазеть на «деревенского колдуна», слухи о котором, похоже, дошли и до города.

Они вели себя как хозяева жизни. Громко обсуждали убогость изб, с показным отвращением морщились от запаха навоза и потешались над высыпавшими на улицу редкими крестьянами, отпуская в их адрес сальные шуточки. Они приехали за представлением, и вся деревня была для них сценой.

Заметив кучку деревенских ребятишек, с любопытством и страхом глазевших на них, один из дворян — самый элегантный и, на первый взгляд, спокойный — с ленивой усмешкой шагнул вперед.

— Ну что, jeunes mesdames et messieurs, (юные мадам и месье) не желаете развлечься?

— Le prince Golitsyne a décidé de combler les villageois de ses bienfaits! (Князь Голицын решил облагодетельствовать поселян!) — пьяным голосом выкрикнул один из дворянчиков.

Оп-па! Да это, выходит, молодой князь Голицын! Быстро просканировав его, я тотчас же почувствовал исходящую от него ауру — тонкую, едва заметную, но неприятно знакомую. Так и есть! И тут же ко мне пришло понимание, что Голицын уже успел где-то стать магом! Что вскоре и подтвердилось самым наглядным образом.

Юный князь обратил внимание на тощую, шелудивую дворнягу, что крутилась у колодца в надежде на подачку.

Скучающим движением он щелкнул пальцами.

Собака вдруг истошно взвизгнула, будто ее ошпарили кипятком. Ее тело неестественно выпрямилось, и, заскулив от боли и недоумения, она встала на задние лапы. Передние лапы нелепо задергались, и она начала неуклюже, с подвыванием, «танцевать», кружась на месте. В ее мутных глазах стоял неподдельный ужас, мышцы сводило судорогой, но невидимая сила заставляла ее продолжать этот жалкий танец.

Друзья Голицына взорвались хохотом. Деревенские дети, не понимая скрытой за этим «фокусом» жестокости, тоже прыснули со смеху, тыча в потешную собачонку пальцами.

Н о я не смеялся. Не до смеху тут было. Вот дерьмо! Да это же примитивная форма магии «марионеточника»! Точное, хирургическое управление чужой нервной системой. Пока еще в неуклюжем исполнении — Голицын, понятное дело, не успел ее освоить в полной мере. Да и знаний предыдущих поколений за ним нет — он сам первый в своем роде маг. Но эту технику ни с чем не спутаешь. И в памяти, как клеймо, вспыхнул образ другого Голицына, из моего времени, из свиты Иерарха Адамантоса. А здесь я вижу, получается, его предка — родоначальника настоящего, магического рода Голицыных, а не просто княжеского, но бездарного рода, как было до прихода магии.

Наконец, вдоволь насладившись зрелищем, компания заметила меня, неподвижно стоящего у ворот своего дома. Их смех стих. Голицын, с тем же скучающим видом, щелкнул пальцами еще раз. Дворняга мешком рухнула на землю и, скуля и поджимая хвост, уползла прочь. Он медленно повернулся ко мне. В его глазах было ленивое, оценивающее любопытство хирурга, разглядывающего новый препарат.

— А вот, я полагаю, и сам виновник нашего визита, — протянул он с легкой, снисходительной усмешкой. — Местный чародей. Ну, здравствуй, месье чудотворец. Показывай, чем удивишь просвещенную публику!

Посмотрев на этого хлыща, я лишь тяжело вздохнул. Нда, от осинки не родятся апельсинки. Что потомок твой был мудаком, что предок!

И в ладонях моих вспыхнуло два энергокнута.