Глава 35

Синарьен После нашего короткого разговора ночью Любава долго вертелась в кровати, вздыхая и глядя в потолок. Затихла под утро, но все равно спала тревожно. Крутилась вьюнком, комкала одеяло до скрипа волокон. Иногда так сладко постанывала, что у меня в паху все каменело. Я и прыгал, и у окна стоял, и даже песни напевал, но снова возвращался к ее постели. От нее веяло ласковым теплом, что обнимало плечи и наполняло мое тело здоровьем и крепостью. Скоро обед, а Любава все не просыпалась. Какое-то время я делал вид, что тоже сплю, боясь, что девушка, проснувшись, тут же меня прогонит, но, утомившись лежать без дела, я нагло подсел ближе и не мог отвести глаз от моей белокурой мечты. Я не мог отлипнуть от этого источника. Так и стоял в шаге от постели и ласкал взглядом, желая прикоснуться, желая проникнуть в нее каждой фиброй души. – Хватит… умоляю… – прошептала Любава, сжавшись пружиной. – Ты изводишь меня… Последнее я разобрал с трудом, склонился, чтобы вслушаться. Любава вдруг выгнулась, задрожала в томном экстазе и вскрикнула. Огненные лозы вырвались из ее груди, обвили меня, заворачивая в кокон, в миг согревая все тело и обжигая терпкой страстью. Два судорожных вдоха, и я излился в белье, не прикасаясь к девушке, не прикасаясь к себе. Будто подросток, у которого все в новинку. Это было очень ярко и чувственно, даже если бы захотел, не смог бы противостоять высокой волне, захватившей меня с холодного берега. Любава сводит меня с ума на расстоянии. Одним взглядом. Одним вздохом. А когда она возбуждена, я чувствую это порами и загораюсь. И не знаю, почему. И не знаю, как этому сопротивляться. Нужно ли? Если Любава сейчас проснется, то обязательно прогонит, и больше не будет возможности с ней сблизиться. Подумает, что я извращенец. Ринулся в уборную, желая спрятаться и скрыть следы неудержимой похоти, но нога запуталась в покрывале, отчего я распластался на полу, как разогретая медуза. Благо получилось не очень громко, только плечо ушиб. Подняв голову и с шипением сцепив зубы, я уже готовился к оплеухе или грозному зеркальному взгляду, но Любава свернулась калачиком и, подложив кулачки под щеку, продолжала сладко спать. От взгляда на нее хотелось только говорить нежные глупости, обнимать ее… любить… Я не удержался и убрал за ухо почти прозрачную прядь. Почему волосы такие белые? Девушка заулыбалась во сне и прошептала, оглушив: – Я так люблю тебя… Вот почему она мне противится! У нее просто есть кто-то получше. Ярость вспыхнула с новой силой, обожгла нутро, сдавила грудь. Я был по-настоящему зол. Так зол, что даже хлопнул дверью, уходя. Быстро вернулся к себе и долго драил себя в купальне, будто грубая ткань смоет с меня ненужные чувства, навязанные меткой. Да лучше замерзнуть, чем бороться за то, что давно не твое! Я стоял под потоком ледяной воды и не мог остыть. Любава плеснула мне жара с лихвой. Болезнь отступила, но мы ведь даже не прикасались друг к другу. Жаль, что я не менталист. Может, хоть немного считал бы эмоции девушки. «Я так люблю тебя». Кто этот счастливчик? Пусть скажет имя. Я его убью… Тьма! Как боги могли привязать ко мне несвободную женщину? Это вид издевательства такой? Может, это Данил? Тот вечно около Любавы крутится, много общается с ней, часто слышу долетающий смех, когда они вместе. Я переоделся в привычный черный наряд, накинул сверху дубленку и выбрался на улицу. На морозном воздухе должно стать легче. Да и быстрее нужно работу закончить, чтобы вернуться домой. Девочки облюбовали мою колесницу, словно фонарики на праздничном дереве Новогодья. Забрались на подножку для возницы и, смеясь, перебрасывались снежками. Одна магичка поскользнулась и с визгом сорвалась вниз. Я успел подбежать и подхватить ее, но на ногах не удержался. Мы завалились в снег, где нас привалил своей тушей Яшка. Девушка, смеясь, сбежала, а зверь тут же вцепился в мою штанину и с рвением принялся кромсать ткань. – Да, съешь этого засранца иномирского! – заржал Даниил, выводя за поводья рябого коня. Зачем дракону лошади? Разве что колбасу делать. На крыльях перемещаться быстрее будет. – Яшка, у тебя хозяин есть! Иди его жри! – я вывернулся, отпихнул большую голову лохматого, но зверь не унимался. Кусался, облизывал и толкал лбом меня в бедро. – Хозяйка, ты хотел сказать, – как-то тускло буркнул Даниил и побрел с лошадью дальше. Яша оторвался от меня, побежал за русоволосым, но на полпути передумал и вернулся ко мне, с разбега завалив на спину. – Яша! – возмутился я, и азохус вдруг послушался – убежал прочь, а я остался лежать, ловя ртом крупные снежинки. Девчонки игриво засмеялись. Но тут же замолчали, будто им приказали. Поднявшись на ноги, я отряхнулся от снега и поднял взгляд. Любава с Лимией вышли на площадь, и Яша, заприметив их, подбежал и припал на передние лапы, словно выражал благоговение. Так и есть. Девушки протянули ладони, не сговариваясь, и азохус с наслаждением лизнул их обеих, только после этого стрелой метнулся за Даниилом. Девушки неуловимо были похожи. Как сестры, только одна – дочь дня, вторая – ночи. Невеста вышла вся в белом, сияющая в лучах ялмезского светила. Длинное плотное платье подчеркивало ее тонкий стан, расклешенное пальтишко с капюшоном, отороченным длинным мехом, оттеняло сочный румянец. Белоснежные волосы ласково перебирал северный ветер. Хозяйка вся в черном, будто в трауре, но не менее красивая. Волосы набрали темного серебра и отливали алым на кончиках. Они не шалили с ветром, напротив, спокойно лежали в тугой косе на одном плече. Хозяйка двигалась величественно, окидывая строгим взглядом всех присутствующих. Задержалась на разноглазом буйволе, что уже вернулся с конюшни и стоял около меня, будто примороженный. Данил тихо выругался и, заметив мой острый взгляд, отвернулся. – Яшка, ко мне! – гаркнул он и, хлопнув по ноге, быстро пошел в сторону теплиц. Азохус рад стараться, галопом помчал следом. А я так и стоял, не понимая, Даниил глазел на Лимию или Любаву? Я пошел за ним, намереваясь это спросить, но, проходя мимо девушек, на секунду замер. Аромат ранних цветов защекотал нос, внутренности скрутило, обжигая, заставляя сцепить зубы и стиснуть кулаки. Не время и не место для похоти! – Синарьен, – вдруг позвала меня Лимия. Я медленно повернулся. Мельком взглянул на Любаву и перевел взгляд на вторую девушку. – Ты можешь проведать своих слуг. Они практически здоровы, завтра уже можно будет выпустить их из лазарета. – Спасибо, – протянул я. Зубы едва размыкались. Говорить в присутствии Любавы было тяжело, я словно выталкивал из себя фразы. – Это ты Любаве говори спасибо, – сказала хозяйка, на ее лице не появилось ни единой эмоции. Она плавно пошла по площади дальше, а моя Белянка осталась. Я не сразу сообразил, что мы одни, и, если откровенно, не поверил. Даже отступил, но Любава вдруг сама заговорила: – Не нужно благодарить, – собралась уходить, но я придержал ее за локоть. И, обжегшись о ее яростный взгляд, тут же убрал руку. – Еще как нужно, – шевельнул губами, не сводя глаз с маленького сладкого рта. Любава длинно выдохнула, сжалась, будто я не прикоснулся, а плеткой ее ударил, и коротко кивнула. Я вытянулся по струнке, спрятал руки за спину и опустил голову. – Любава, позволь хоть изредка с тобой говорить. Я… даже прощения попросить не имею права, – зыркнул исподлобья. – А ты просил? – она сощурилась и сжала перед собой ладони в кулачки. – Пытался же… Она хмыкнула и покачала головой. – Ну раз пытался, не стоит нам и дальше говорить. – Она присела, выражая уважение высокопоставленной особе, но в глаза не взглянула. – Рада была помочь твоим людям. Все равно это получилось неосознанно.