10

Центральная больница дистрикта

— Жители девятого дистрикта. Напоминаю правила безопасности: не подходите к животному, у которого больше двух голов, четырех лап и одного хвоста, не принимайте его в пищу, не пейте воду из открытых источников. При подаче воды зеленого или красного цвета сообщите в службу зачистки. При обнаружении запрещенных существ — звоните ликвидаторам. Не ешьте ягоды, размером с ноготь на вашем большом пальце и грибы, размером с ладонь.

Негромко промурлыкала заставка вечерних новостей.

— Это было взрывное выступление. В прямом смысле. Взрывалось все: резинки на трусах зрителей обоих полов, зал аплодисментами от выступления несравненного фета Ронхарского, терпение Венероликого и аппендицит теперь уже любимицы публики феты Сайонелл-Аллевойской. И пусть занавес национального театра оперы и балета уже закрыт, но игра великолепных актеров продолжается. Мы обязательно будем следить за развитием событий и сообщать о последних новостях первыми! Итак, добрый вечер, дорогие телепатозрители. Хотя, можно ли назвать его добрым? Для кого как, но точно не для бессменных героев наших репортажей. В сегодняшнем выпуске: как связаны возвращение на сцену фета Ронхарского, очередное исчезновение фетроя Харви Хартмана после появления на публике и таинственная смерть фета Вэльского? Очередная загадка роковой Ландрин Флер Сайонелл-Аллевойской, чьи корни, как мы выяснили, тянутся к правящим пятого дистрикта. Еще одна тема — таинственное нападение на дистриктскую тюрьму в пустыне. Кто, зачем и почему, замешана ли международная террористическая организация «Сельва», которая пока не выступила с заявлением — будем разбираться…

- По голове бы твоей тупой настучать, дохлогрызка поганая! — рыкнул Танар, нажимая на пульт телепатовизора. В свете сияющего холодным серебром телепатического кокона он выглядел зловеще. Альби даже поежилась.

— Не кричи, разбудишь, — шикнула она. — После всего случившегося ей отдохнуть надо.

— По голове ей тоже надо настучать, а не отдохнуть! Так нас с дедом прокатить! Отшить Харви! Опозорить на глазах всего дистрикта! Ей явно моча в башку ударила.

— Да прекрати уже!

Чуть скрипнула дверь и в палату вошла Лоби, впуская луч света из коридора.

— Ребята, вас ждут. Нужно попрощаться.

— Пф. Вот еще.

— Перестань вести себя как ребенок, Тан! До этого ты в нем души не чаял! Мы с Ланни нарадоваться не могли, каким ты стал. Неужели это все напускное было?

— Что, теперь я должен в размазню превратиться и каждому аркху, что в моей жизни потоптался, все прощать? Он взрослым мужиком был, понимал, что делал. А думать надо прежде, чем совершать поступки.

— Легко тебе рассуждать в свои шестнадцать лет! И знаешь, Тан, кроме гордости в человеке должны быть такие качества, как сострадание и умение прощать!

— Ну вот и тащись. Прощай и сострадай. Мне и тут хорошо. Помрет Ланни, пока ты там шатаешься, будешь знать, — Тан включил обратно новости, скрестил руки на груди и откинулся на спинку кресла.

— Какая-нибудь террористическая организация уже взяла на себя ответственность за нападение на тюрьму? — спросила Аландри усатого начальника службы контроля. — И что известно о сбежавших? Есть пострадавшие?

— Мы пока разбираемся в ситуации, все же тюрьмами заведует комитет рейгвердов. Но, как нам известно, это было отделение особо опасных преступников, а сейчас оно пустует. Можете сами делать выводы…

— Идем, — мягко повторила Лоби, увлекая за собой Альби. — Дай ему время остыть. Каждый страдает по-своему. И с горем справляется тоже по-своему. Можешь мне поверить, ему сейчас тоже не просто, — заверила женщина, подводя Альби к палате фета Сайонелла. — Я многое в жизни повидала и знаю, что мужчины хуже справляются с горем, потому что не могут правильно осознать и выразить эмоции. Они привыкли держать их в себе. Чем выше агрессия — тем сильнее страдание. Сейчас тебе нужно быть сильной и поддержать его. Можешь войти и вот. Он просил передать тебе, когда все случится.

— Мне? — удивилась Альби.

— Для Тана и Ланни отдельные письма. Он любил вас. По крайней мере с момента появления в больнице точно. Не мне судить о прошлом.

— Спасибо вам, фета Мирианская, — Альби стерла рукавом слезы и, прежде чем войти в комнату, спросила: — Вы ведь не будете отключать его, пока Ланни не придет в себя?

Лоби натянуто улыбнулась:

— Хоть это и против его воли, но нет. Она должна иметь шанс попрощаться…

Альби благодарно кивнула и шагнула в полумрак комнаты. Вопреки обыкновению, сегодня фету Барскому было не до телепатовизора…

Квартира фета Ронхарского

Макс не ожидал поздних гостей, но, отставив бокал и набросив рубашку, направился к двери. Была ли это Ландрин? Если и так, о чем им разговаривать? О том, что она его использовала? Посмеялась над ним? Он, конечно, тоже хорош. Был с ней исключительно ради искры. После стольких лет снова выйти на сцену… Он словно ожил, обрел крылья! Пережитые минуты неловкости — небольшая плата за возможность снова почувствовать себя живым. Зла на Ландрин он не держал и был готов дать ей блестящие характеристики как балерине.

Вот только он совершенно не ожидал, открыв двери, увидеть…

— Что, мало по роже получил? — против воли он потер израненные костяшки пальцев.

— Могу я войти?

Максимилиан удивленно вскинул брови. Чтобы правящий просил разрешения? Нахмурился, но, тем не менее, пропустил того внутрь.

— Виски, коньяк, биту? — направляясь к бару, хмыкнул он. Плеснул себе в бокал горчичную жидкость, бросил два кубика льда и поднес к губам, наблюдая за гостем через зеркало.

Харви прошел через просторный полупустой холл и остановился возле панорамного окна. Огни ночного дистрикта всегда помогали ему концентрироваться на главном.

- Мне на сегодня уже хватит.

— Так что привело тебя сюда? — мужчина развернулся и, прислонившись к столешнице бара, терялся в догадках.

— Что может привести одного мужчину к другому в такое время?

— Она, — усмехнулся Ронхарский. — Я уж было подумал, что мы все выяснили.

— С чего бы вдруг? — Харви развернулся, в удивлении вскинув брови.

— Как видишь, здесь ее нет. Не было никогда, да и не будет. Я не мальчишка и иллюзий не строю. Только полный идиот не поймет, что она выбрала тебя, Хартман. Не знаю уж за какие такие заслуги, но эта девочка влюблена в тебя по уши.

Харви ухмыльнулся и снова повернулся к окну. Влюбленная по уши женщина не станет говорить тех слов, что произнесла. Не станет целовать другого на глазах тысяч людей, хотя прежде говорила, что поцелуй в губы для нее настолько личное, что ему она не сразу его позволила. Не станет без причины. В том, что причина имелась — правящий не сомневался. Следовало установить — что это за причина и может ли она помочь привлечь Зейду к ответственности.

— Ее здесь нет, потому что она в больнице, — просветил правящий.

— Что с ней?

— Разрыв аппендицита, перитонит, сепсис. Сейчас под коконом. Врачи не дают прогнозов.

Максимилиан сделал несколько крупных глотков и поставил стакан. Пусть он и не любил Аллевойскую, но как-то прикипел к ней. Она, которой так не хватало чувственности в столь техничном исполнении, смогла разжечь чувственность в нем. Впервые увидев ее танец, он подумал — что за мотыга? Но, присмотревшись, понял, что эта мотыга разжигает его искру. Что, чем больше он смотрит на то, как она движется, тем больше ему самому хочется танцевать. И в тот день он не выдержал, вошел в зал… Жалеет ли он об этом? Ни секунды.

— Она боец. Справится.

— Но я здесь не за этим, — Харви развернулся и спросил без долгих вступлений. — Могло ли оказаться так, что Флер хотела избавиться от соперниц — Сандры и Тильды, чтобы получить место солистки в этой твоей постановке?

Ронхарский замер, округлив глаза, подумав, что ему послышалось, а затем расхохотался. Правящему стоило немало усилий, чтобы сдержать рвущуюся на волю ярость. Он терпеливо ждал ответа.

— Нет, ну ты точно идиот. Я заикнулся, что хочу уволить Сандру, а она вступилась за нее. За женщину, что чуть ее инвалидом не сделала. Смекаешь?

Фетрой смекнул, что предполагаемый мотив лишен оснований и может легко быть опровергнут Ронхарским. Флер не было смысла подставлять других балерин, чтобы получить место солистки, если она сама отказалась убрать одну из возможных соперниц. В таком случае, покупка ею яда с целью, якобы, пропитать собственные костюмы и подставить другую балерину, вообще теряет какой бы то ни было смысл. Но ведь ее видели! И как опровергнуть такой довод, Хартман не знал.

— Ей не хватает уверенности. И у нее совершенно нет тщеславия. Странно, для танцора, но факт. Она оценивает свои возможности объективно.

— Спасибо за информацию. И на счет поединка.

— В нем больше нет смысла, — согласился Ронхарский, а после небольшой паузы добавил. — Она хорошая женщина. Не знаю, что заставило ее так поступить, но душа у нее чистая. И просто для сведения. После того, как ты ушел, она едва не сошла с ума от горя.

Харви поджал губы, а его сердце тревожно сжалось. Любовь правящего — яд, проклятье. Таким, как он, любить вообще нельзя, ведь там, где власть, всегда будут интриги, всегда будет необходимость изворачиваться, а, порой, причинять боль тем, кого любишь, чтобы защитить их.

— Зачем ты мне это говоришь?

— Я ей задолжал.

Фетрой кивнул и стремительно покинул квартиру балетмейстера. Надежда на невиновность Флер обрастала доказательствами, но вопросов, увы, меньше не становилось. Больше всего ему сейчас хотелось полететь в больницу и поговорить с ней, все объяснить, поцеловать и сказать, что защитит от любых бед. Но пока он не разберется в причинах, заставивших ее поступить так, как она поступила, фетрой к ней и близко не подойдет.

Следующий пункт назначения — третий дистрикт. Тильда Льюби — единственная, кто в этой истории сможет пролить свет на произошедшее. И фет Дорский прав — сегодня доверять нельзя никому. Неизвестно, как много человек замешаны в интригах Зейды и его братьев.

* * *

Я проснулась, когда лик Венеры уже стирался рассветными лучами и скорее угадывался, чем был заметен. Потянулась и с этим сладостным действием на меня набросились воспоминания: приказ Зейды, как я предала Харви, как Тан воспринял новость о дедушке, как Григорий… о, это отдельная тема. Его с моим кишечником в руках я даже вспоминать не хочу, хотя вряд ли когда смогу забыть. Этот кадр въелся в мою память несмываемым пятном. Прочно и безнадежно.

— Привет, болезная! — раздалось с порога. Помяни, он и прискачет… Хотя, судя по всему, я лежала в коконе, а после того, как истлеет последний слой, дежурный врач получает об этом уведомление. Слабость, вялость, хочется пить, но в целом, чувствую себя лучше, чем заслуживаю.

— Спасибо. Наверное, — решила поскорее закончить с формальностями и протянула руку с катетером, чтоб его сняли.

— Не так быстро, лягушонок. Опять желаешь прыг с койки и поскакать? Нет-нет, наскакалась уже! Что тебе говорил фет Григорий?

— А давайте без нотаций? — обреченно протянула я, понимая, что нотации все равно будут.

— А давайте без давайте! Сижу я, значит, заполняю журнал, домой собираюсь, к своему ненаглядному. Вечер у нас, между прочим, романтический намечался. И твой кишечник в нашей программе не значился. Тут Лоби звонит. Григорий, бросай все, ужас-кошмар, печаль-беда, взрыв, трах-бабах, кишки-перитонит. Знаешь, о чем я подумал?

Приподняла бровь, потому что проще угадать, о чем думает фет Дорский, чем Григорий. У этого мужика мозг вообще как-то по-особенному устроен.

— О том, что накрылся ваш ужин задницей аркха?

— О том, что давка в крематории и, быть может, мне лучше просто вниз спуститься и в очередь тебя поставить, чем бегать вокруг стола с твоими кишками и пытаться сделать все, как было.

— Но ведь сделали! — какая-то слабая попытка благодарности, но и доктор не ахти как вежливо со мной разговаривал.

— Только благодаря крови фетройской и сделал.

Я обомлела.

— Какой такой… фетройской крови?

— Ну как же? Оседлал я тебя, мчимся с ветерком до операционной, — он резко нажал на мой живот, в то место, где прежде, предположительно жил аппендицит, и я вскрикнула. — Да ладно тебе. Я ж не на честь твою покушаюсь, красавица. Еще разок и оп! Все, шикарно. Полежи. Заказываю, значит, я кровь для тебя, а не дают! И через несколько минут амбал твой пакет тепленькой приносит. Откуда, спрашивается?

— Мне почем знать? У себя, быть может, откачал?

— Точно болезная, — во время разговора Григорий худыми пальцами щелкал по сенсорным панелям разных аппаратов, проверяя состояние моего организма.

— Так ведь нельзя так быстро кровь доставить. Где фетрой, а где я.

— А где рука фета Сайонелла. Вот где? Видала, как он умеет? Вот есть рука, а вот и нет руки!

Он как-то странно вытянул руку вперед, а затем потянул на себя.

— Я лично из воздушных карманов ничего доставать не умею. А он — умеет. Два дня назад почки надо было пациенту одному. Ребенку. А у нас, как назло, закончились! Ну, все, думаю, секир башка. Туши свет. Долго он без почек пролежит? Нет, ну пролежит-то долго, что ему, трупу-то не лежать. Не убежит чай, но хотелось, чтобы пожил еще малец. Заказали, но подходящие оставались только в двадцатом районе. А это путь не близкий. Часа три-четыре, даже по верхнему коридору. Кровь фонтаном, показатели скачут, стазис трещит по швам — он с искрой рассеивателя. Дело ясное, что дело темное. И тут фет Сайонелл узнал о таком деле, сказал — ун момент! Расспросил тщательно, где, что и как находится, а затем сунул руку куда-то в пустоту и вуаля! Получите — распишитесь. Нет, мы, конечно, потом по полной за такое самоуправство получили и даже расписались, что больше так не будем, а фет Сайонелл еще за больницу и штраф огромный заплатил. Но суть в том, что малец сейчас живет. Почки были там, а стали тут. И на все про все — десять секунд. Так что, достать из воздуха пакет крови для него раз плюнуть и даже растирать не надо. Эх, — как-то грустно вздохнул он, глядя в пустоту. — Так, о чем это мы?

— О том, что надо меня освобождать из этих проводов!

— Да. Об этом. Еще часик полежишь, вот эта штуковина докапает, — Григорий как-то странно на нее посмотрел. — А что это вообще за штуковина такая? Эрна!

Эрна прибежала на рев доктора через десять секунд. Спринт отразился на ее лице красными пятнами. Она тяжело дышала:

— Что? Что случилось, ей хуже?

— Пришла в себя. Это что за дребедень? — он указал планшетом на висевший на капельнице небольшой пакетик.

— Так это… это седативный препарат, для… ну… фета Мирианская распорядилась.

— Вот оно что. Ну, в общем, докапает эта штуковина и пойдем. Остальное свистни парням, пусть увезут. Все. Пока, красавица. Надеюсь, больше никогда не встретимся. Ну, чтобы так. Ты снизу, а я сверху. Не то, чтобы я предпочитаю, когда женщина сверху, просто…

— Григорий. А вас, наверное, другие пациенты ждут?

— Да. Точно. В общем, бывай. Не взрывайся больше.

— Спасибо вам! — крикнула вслед, но мне, не поворачиваясь, лишь ручкой помахали.

Исчез он так же стремительно, словно и не было этого странного хирургического вихря. Пусть мужик и с причудой, но он мне все же жизнь спас.

Когда странный пакет докапал, я самостоятельно избавилась от катетера. Все же, такие манипуляции я сотнями уже делала, а тревожить персонал не хотелось. У них и поважнее дела найдутся. Приняла душ — на пятидесятом этаже в каждой палате имеется отдельный, причесалась, оценила в зеркале серо-зеленый оттенок лица, затем рассмотрела тонкую белую ниточку шрама, которую при желании можно будет и вовсе убрать и вздохнула. А потом плечи как-то сами опустились, ведь на них легла тяжесть воспоминаний. То, как я поступила с Максом и Харви. Чувствовала себя последней дрянью! Решила, что обязательно объяснюсь с фетом Ронхарским. Извинюсь перед ним. А с Харви… Нас больше нет. И это нужно принять. Не знаю, как унять боль и пустоту в сердце, но… Хотя, почему? Фет Сайонелл наверняка сможет хоть немного поднять мне настроение! У него на все случаи жизни есть подсказки. А, может, он и сам поймет, что все это я сделала не по доброй воле? Рассказать я не могу из-за приказа, но ведь он проницательный. Настолько, что порой кажется, одна из его искр — чтение мыслей.

Тана и Альби не было, что не удивительно — в такое время они должны быть на уроках. Я отписалась им, что пришла в себя, все хорошо, можно не волноваться, но ответа не получила. Странно.

К фету Сайонеллу шла, натыкаясь на встревоженные взгляды коллег. Даже Марта, завидев меня, сделала вид, что не заметила, а потом и вовсе сменила траекторию движения и скрылась обратно в палате. Странные все какие-то.

— А где Лоби? — спросила у Греты — новенькой поломойщицы. Она одна из немногих нормально со мной общалась.

— Так… совещание у нее. Весь старший персонал там, — она как-то странно вздохнула. — Как ты?

— Я же была в надежных руках! Все хорошо.

— Ага.

Сказала, а сама глаза опустила, а потом и вовсе спиной повернулась, продолжая намывать полы. В больнице, кстати, роботов не используют. Полы моют по старинке, ручками.

Решила, что эти самые ручки неплохо наполнить чем-нибудь вкусненьким. Дедушка наверняка за меня переволновался, положена вкусняшка! Быстренько сбегала на первый этаж в любимую кофейню, взяла два больших горячих шоколада с взбитыми сливками и зефиром. Улыбаясь, как новенький волар, постучалась в палату, но мне не открыли. Ладно, я же внучка, что я там не видела?

— Угадайте, что у меня тут?

Но в ответ тишина. Я опустила стаканчики, а затем у меня самой все опустилось. Постель фета Сайонелла была разобрана. То есть совсем. Голый матрас, голая подушка. Рядом стояла телепатоколяска. В тумбочке не было вещей. Только поверх матраса лежал альбом с фотографиями, который я ему подарила.

Фет Барский, вопреки обыкновению, не развлекался. Телепатовизор безмолвствовал, а сам мужчина тяжело дышал. Я отставила стаканы, проверила его показатели, добавила кислорода и немного увеличила дозу обезболивающего. Мне это дозволялось. Аппараты все равно не дадут сделать ничего критичного. В случае такого вмешательства сразу сработает сигнализация, и сигнал будет направлен на планшет Лоби и лечащего врача, которые либо подтвердят действие медсестры, либо запретят его. Дыхание фета Барского выровнялось, а я развернулась к разобранной постели и подошла ближе. Взяла альбом, села на матрас.

Приподняла корочку, рассматривая наши семейные фотографии. Я на руках у мамы, мы с Альби и Таном верхом на отце. А вот мы все вместе в парке развлечений, а снимает нас турист, который на языке девятого дистрикта вообще ничего не понимал, но все равно помог нам. Открыла последнюю страницу и замерла. На ней то самое фото, которое я сделала в тот день, когда Оуэн признался, что он мой дедушка. Мы щелкнулись на мой планшет, прижавшись щеками и улыбаясь, словно два сияющих солнца. Провела ладошкой по этой фотографии и сердце дрогнуло.

— Ландрин, ты пришла в себя! — в комнату заглянула Лоби. На ней лица не было. — Прости, я была на совещании. Как узнала, сразу…

— Да ничего страшного, — улыбнулась я.

— Тебе уже сказали?

Я понимала, о чем она. Понимала, но не принимала.

— Нет, — не хотела этого слышать. Улыбнулась снова. — Он на процедурах? Я подожду, пока вернется.

— Но, Ланни…

— Я подожду, Лоби. Сколько потребуется.

Подруга понятливо кивнула, передала мне плотный конверт, затем молча вышла и закрыла двери. А потом полдня отгоняла Марту и других сестер и санитарок, чтобы не трогали меня. Фет Барский не включал телепатовизор и не подавал признаков жизни, а я сидела, с идеально прямой спиной, и ждала, что вот-вот откроется дверь и въедет он. Улыбнется, а потом посмотрит сурово и скажет… Ну, что ты сидишь с таким лицом, Александрин? Воспитанные девушки с такими лицами не сидят! Неважно что. Главное, скажет! Но дверь не открывалась.

Мне пришлось признать, что больше она не откроется. Фет Сайонелл не вернется. И мне пришлось опустить взгляд на конверт из плотной бумаги, на котором остались круглые сырые отметины от моих вспотевших ладошек. Разорвала желтоватую бумагу, извлекла листок и мое сердце остановилось.

«Дорогая Александрин. Моя милая, трудолюбивая девочка, добрая и великодушная внучка. Если ты читаешь это письмо, значит, пришло мое время. Время, чтобы рассказать тебе правду, если я еще не решился и не сделал это. Не зная, когда судьба заберет меня, я пишу тебе ежедневно. Пишу, чтобы ты знала, мне не было легко понять и принять, как жестоко я обошелся с тобой, с Астанаром и Альбертиной. Пишу, чтобы ты осознала — мой последний путь был невообразимо трудным, но я проходил его с достоинством, потому что знал, передо мной самая важная в жизни цель — заслужить прощение внуков. Я не знаю, сможешь ли ты однажды простить меня, даже не смею на это надеяться, но поверь, если хранить в душе зло, оно в первую очередь отравит тебя. Возможно, поэтому я заболел. Зло моей души, черной, жестокой, бессердечной, отравило тело, превратило в немощного старика. Конечно, ты можешь подумать, что перед смертью просто быть добрым. Но это не так. Когда понимаешь, что твои дни сочтены, остается два пути: потратить время впустую, цепляясь за жизнь, в тщетных поисках несуществующего лекарства или закончить земные дела, исправить совершенные ошибки, пусть это и будет тяжело, пусть это и причинит боль. И я решил, что хватит прятаться. Пора восстановить справедливость. А справедливость в том, что вы — часть рода Сайонелл, рода правящих пятого дистрикта, и не должны побираться как нищие. Вы должны жить достойно, получить блестящее образование, построить великолепную карьеру и обрести любовь. Настоящую. Живую. А не навязанную кем-то. Именно в этом я и постараюсь тебе помочь, а что из этого выйдет — не знаю…»

Я откладывала прочитанные листки один за другим. На них капали мои слезы, от чего ровные строки расползались чернильными пятнами. Читала о каждом нашем дне, проведенном вместе. О том, как фет Сайонелл впервые меня увидел, как испугался и даже хотел улететь обратно, как был сражен моей добротой и трудолюбием, как был счастлив узнать Тана и Альби.

Взяв последний лист, я уже откровенно рыдала, громко всхлипывая и размазывая слезы рукавом жакета, подаренного Оуэном.

«Сегодня, глядя, как ты лежишь в коконе, едва живая, но такая спокойная, я понял, что потерял самое важное. Я потерял время с вами! Ваше детство, когда вы так нуждались в любви, внимании и заботе. Я смотрел, как ты спишь, и понимал, что ты не можешь позволить мужчине любить себя из-за моих ошибок. Но Александрин, пойми, что они именно мои! Только мои! Ты великолепная женщина. Незаслуженно рано повзрослевшая, которая тащила на своих еще детских плечах семью и успешно с этим справилась! Не нужно скептически морщить носик и хмыкать», — я усмехнулась сквозь слезы, как хорошо он меня изучил! — «Это так. Тан простит меня, я знаю. Он весь в отца: волевой, упертый, все переживает глубоко внутри. Альбертина, как и ты — вся в мать. Добрая и великодушная. Вы замечательные ребята. Ты часто повторяешь, что не заслужила их, не заслужила любви, но это не так. Единственный, кто не заслуживает вас и вашего прощения — это я.

Чувствую, что угасаю, а потому сегодня напишу самое важное. Твой танец поразил меня до глубины души, а история Эллы и Питера заиграла новыми красками, напомнила мне вашу историю с Харви. Александрин, я знаю, что между вами произошло, фету Дорскому пришлось рассказать мне. Под приказом. А потому скажу тебе две вещи и, надеюсь, ты их очень четко поймешь и усвоишь: Харви любит тебя так, как не полюбит больше никто; второе — за свою любовь нужно бороться. До конца! То, что ты сказала ему — не может быть сказано от чистого сердца. Я знаю тебя. Либо тебя шантажировали чем-то, либо приказали так сказать. Скорее всего, я не успею тебе рассказать об этом лично, потому напишу. В первом случае, доверься своему мужчине. Поделись с ним своими страхами. Поверь, Харви справится со всеми угрозами. Если же тебе приказали, воспользуйся искрой! Жалею, что так мало времени было отпущено нам с тобой. Я бы научил. Показал бы, но не успею.

Дар разжигающего искру уникален тем, что ты способна как разжечь ее, так и выжечь. Это первое. Второе — ты можешь выжечь не только чью-то искру, но и ее последствия. Будь то наложенная иллюзия на палочку Киссенджера или приказ, отданный твоему сознанию. Это требует воли, это требует усердия, но это возможно. Следует очистить свой разум, осознать внутри себя чужеродный блок: это может ощущаться как что-то сырое или темное, холодное или жалящее. Это может прийти в виде образа, запаха, видения. У каждого по-своему. Твой отец ощущал лед приказа и растапливал его. Я многажды пытался приказывать ему, но раз за разом он успешно ломал мои приказы. Сначала с огромным трудом, а затем так, словно я и не приказывал вовсе. У тебя получится. Помни о том, для чего ты это делаешь, и это придаст тебе сил.

Как много я еще хочу сказать. Как мало могу написать. Руки совсем не чувствуют, а телепатические силы на написание уже иссякают. Все, что я имел, я отдаю вам, Александрин. С тобой свяжется нотариус. Не противься ничему. Это ничтожно малая плата за отобранное детство. Это ничто по сравнению с вашей утратой.

Пожалуйста, не плачь сейчас. Твоих слез я не заслужил. Помнишь? Смерть — это только начало!

Я люблю тебя.

P.S. Передай мои извинения Антуану.

Твой дедушка».