9

— Александрин, пора поговорить. Ты не можешь и дальше держать это в себе.

— Да. Пора поговорить, — кивнула я, окинув ребят нетрезвым взглядом. — Во-первых, помните, что фет Сайонелл болен, и ему нельзя волноваться.

— Это ты к чему? — насторожился брат.

— А во-вторых, он ваш дедушка.

Я долго думала, как преподнести эту новость, но как-то не придумывалось. В итоге пришла к выводу, что лучше как есть. Вот прямо так. Взять и сказать, без долгих вступлений и расшаркиваний. Оуэн все равно бы не решился, а у меня вместо эмоций в голове вата. Я могла. После произошедшего мне уже ничто не страшно.

На кухне вмиг стало тихо. Звякнула ложка Тана, задрожал бокал возле губ дедушки и выпал из его больных рук, Альби открыла рот, а Пугало запрыгнуло мне на колени и, потрепав за распущенные волосы, уставилось прямо в глаза.

— Что, и ты заразился Хартмановским недовольством? — рыкнула и поднялась, чтобы убрать грязную посуду. Бок опалило огнем, и я замерла, удержавшись на кухне за столешницу. Енот крутился вокруг, тревожно терся о мои ноги.

— Александрин права, — Оуэн, наконец, вспорол тишину неуверенным голосом. — Я ваш дедушка.

Тан хмыкнул, а Альби осторожно поднялась и заняла мое место, чтобы сесть поближе и помочь Оуэну вытереть расплескавшееся вино с пиджака.

— И где же вы были, дедушка, когда мы так в вас нуждались? Прикрывали нашего сбежавшего папашу?

— Тан! — вспыхнула я из-за перегородки, сильнее сжимая столешницу. Кажется, аппендикс не выдержал-таки напряжения и решил продемонстрировать салют.

— Ваш отец оставил вас…

— Из-за проблем Оуэна по здоровью, — решила пойти на выручку и не подставлять деда. Расскажу им правду после того… как он уйдет. Не к чему жить последние дни в окружении ненависти. Пусть хоть оставшееся отпущенным время мы проведем в мире. Как семья.

— Нет, это не так.

— Оуэн!

— Они взрослые ребята и должны знать правду, Александрин. Я и без того слишком много врал и скрывал. Ложь не приводит ни к чему хорошему — это я за свою долгую жизнь усвоил. Ваш отец — великородный. Чистокровный ариец. Член семьи правящих пятого дистрикта.

— Ого, — с придыханием протянула Альби, а Тан, скрестив руки на груди, еще раз хмыкнул. Заметив, что Оуэн разволновался и ему сложно дышать, сестренка поднесла к губам деда аппарат с кислородом. Сделав несколько глубоких вдохов, он продолжил.

— Ваша мать, славянка, не смогла бы сохранить чистоту арийской крови. У нас с женой больше не было сыновей и продолжателей рода чистокровных.

— Телепатец! — выругался брат. — Это из-за вас нас оставил отец?

— Из-за меня. Это я вынудил Антуана уехать.

— Сволочь! Я бы ударил вас, не будь вы старой развалиной при смерти.

— Тан!!! — мы с Альби.

Даже выглянула из-за перегородки, чтобы посмотреть, как Оуэн, хотя шевелиться было невозможно. Ноги подгибались от боли, меня бросило в жар, а на лице проступил холодный липкий пот. Но не до меня сейчас. Я должна убедиться, что ребята все правильно поймут…

— А разве нет? Что, теперь, когда помирать пришла пора, решил хорошеньким заделаться? — брат вскочил, от чего его стул свалился на пол. Перепуганное Пугало подбежало к нему и стало дергать лапкой за брюки. — Вали отсюда, толстожопое чудовище.

— Перестань, Танар! — взмолилась сестра, обнимая Оуэна и подставляя ему аппарат с кислородом. Фет Сайонелл пытался успокоиться, но не получалось.

— Пожалуйста, давайте вспомним, что мы семья. Мы… Аллевой…ские, — выдохнула сквозь силу.

— С какого аркха он Аллевойский? Он Сайонелл и пусть катится в свой пятый дистрикт! Нам не нужен никакой дед! Жили без тебя все это время и дальше проживем!

— Тан, пожалуйста, — выдохнула из последних сил. — Давайте жить мир…

— Ланни!

Перед глазами поплыло, рука скользнула по декоративной стеклянной панели, я треснулась головой и завалилась вперед себя, погружаясь в теплоту и мягкость тьмы.

Проснулась резко от удара. Меня попросту шлепнули по щеке, да так, что звезды перед глазами поплыли. В голове гудело и пульсировало, к горлу подкатывала тошнота, кажется, даже куда-то вырвало — во рту омерзительно! Меня лихорадило, а вместо живота — пустота. Живота словно не было. Вата там или ничего вообще. На мне сидел Григорий в своем дурацком серебристом колпаке и как-то странно улыбался, а над его головой одна за другой мелькали лампы. Кажется, нас куда-то везли. Григория верхом на мне? Что за, енот меня за ногу, чухня такая?

— О. Я же говорил. Нет вернее средства, чем оплеуха. Да. Крови, три единицы минимум, — заметил он бегущей рядом Лоби.

— Никакой крови, — громыхнул над головой голос фета Дорского. А этот что здесь делает? После всего случившегося? В душе шевельнулся слабый-слабый уголек надежды.

— Не вопрос. Разворачиваемся, везем на сорок девятый этаж! — скомандовал Григорий.

— Не надо на сорок девятый, я еще жить хочу! — простонала умоляюще, не узнав свой осипший голос.

— Тогда скажи «сидеть» этому питбулю, который не дает тебя лечить.

— Фет Шка… фет Дорский, если Григорий говорит, что надо кровь, надо значит…

Я хлопала глазами, глядя снизу вверх на главу своей личной охраны, который почему-то все еще занимал свой пост. Стоит сказать, с такого ракурса он пугал меня еще больше. Особенно ноздри! Две огромные черные дыры, в каждую из которых у меня по руке поместится.

— Какая кровь? — спросил он.

— Первая положительная, — ответила Лоби, помогая завернуть каталку за угол, а потом мы помчались по другому длинному коридору. Меня переодевали прямо на бегу в серебристо-синюю одежду пациента. В руках медсестры то и дело блестели ножницы, а лоскуты дорогого платья — подарка фета Сайонелла, что летел на телепатоколяске следом, оседали на пол.

— Когда нужна?

— Пять минут назад.

— Будет через три, — обрадовал шкаф, разворачивая дедушку. Что, у фета Сайонелла откачает что ли? Страшно представить, откуда он возьмет для меня кровь первую положительную, но это дело второе. Главное, что я в руках странного, но вроде как надежного врача. Точнее, между его ног к каталке прижата.

— А вы чего на мне? — окинула взглядом доктора, а потом заметила мерцающую золотую пленку на своем животе и… руку доктора внутри меня! — О-о-а…

Брови поползли вверх.

— Эй-эй-эй-эй! Ну-ка не отключаться! Фразочка «я в тебя вошел» имеет немало смыслов, дорогушечка, но сейчас я именно в тебя вошел. И, если хочешь дожить до операционной, я не говорю выжить в ходе операции, это аркх его знает, вот хочешь до операционной успеть — лежи и не дергайся. Я держу твою вену, а она жуть какая изворотливая, все выпрыгнуть норовит и фонтанировать.

— Отелепатеть! — прошептала едва слышно, моргая каждый раз, когда над головой вспыхивали яркие желтые пятна ламп. Затем стук металлических дверей, стерилизационный душ, «раз-два-три-взяли», и я лежу под огромным пятном света в окружении всяких датчиков и кучи людей в серебристо-зеленых халатах со страшными железяками, шприцами, трубками и в масках.

— Так, ты пока подержи, — уступая Лоби место в моем животе, предложил Григорий, — а я пойду перекушу.

— Вы… что вы сделаете? — обалдела, приподнимая голову, но медсестры тут же положили ее обратно на операционный стол. Как Лоби сунула в меня руку — не почувствовала. Вообще ничего не чувствовала. Меня лишь лихорадило так, что зуб на зуб не попадал, было тяжело дышать, а сердце билось в ушах так громко и часто, что порой слова доктора я скорее угадывала, чем слышала. Мне прокололи вену — успела лишь айкнуть, сунули какую-то трубку в нос — пискнула, подключили какие-то датчики на грудь и палец. Вокруг все бегали и суетились, то что-то делая со мной, то что-то делая с датчиками и аппаратами. — Лоби, мне страшно!

— Мне тоже, — честно произнесла подруга. Стало еще страшней. По юморному Григорию аркх поймешь, то ли у тебя все будет хорошо, то ли он пошел место в морге занимать, там ведь очередь. Неужели он не шутил, что исход операции непредсказуем? — Мы ведь предупреждали, с этим не шутят, Ланни. У тебя перитонит, заражение крови…

— Ой.

— Ой, — кивнула она, а затем я увидела доктора с огромным пакетом крови, и дурно стало втройне.

— Ах, тепленькая, только что от донора! Нямочка, — подмигнул он, вызвав у меня острый приступ паники. Меня будет оперировать псих! — Да для организма твоего нямочка, припадочная. Лежи, не дергайся. Будем тебя спасать.

Он поколдовал с кровью, смешал ее с чем-то в пробирке, остался доволен и разрешил к использованию. В меня хлынула красная жидкость. Я медленно наблюдала за тем, как она ползет по трубочке и вливается в меня через иголочку. Зачем, интересно, кровотечения же нет…

А в следующий миг Григория, Лоби и третьего доктора обдало красно-черным фонтаном из моего живота. В нос ударил отвратительный запах, заверещали датчики, и мое сознание стало стремительно погружаться в черноту.

— Так, прием, прием! Пациент, не отключаемся! — медсестра протерла Григорию очки ватными тампонами, и доктор ни на секунду не переставал работать. Звякали железяки, бегал вспомогательный персонал, истерично верещали датчики, фет Дорский, которому разрешили постоять швейцаром возле дверей, каждые несколько секунд что-то бурчал себе под нос, комментируя происходящее. — Лоби, вливай. Да быстрее же, вливай больше! Эрна, тащи кишки. Живее, держу. Ага, эта прыткая змея ускользает. Лови ее! На пол же сейчас грохнется, ну что ты, как девственница-неумеха?

Что-то прыснуло в кровь, по телу разлилось тепло, сознание стало выравниваться, хотя лучше бы я всего этого не видела. Хоть на моем животе и установили какую-то ширму с голубой пеленочкой, но все равно мне не хотелось видеть как… Это что, кишечник?

Я судорожно сглотнула и закрыла глаза:

— Дайте мне анестезию.

— Больно разве? — усмехнулся Георгий. — Эрна, вот тут отсоси. Да соси ты лучше, вкусно же!

Вкусно?

— Густо говорю, отсасывай, не видно ничего. Вот. Так лучше.

Господи, совсем с ума схожу. В глазах — двоится, в ушах — шумит и звенит.

— Хоть что-то дайте, мне не надо все это видеть и слышать!

— Тебе не надо — мне надо! Во-первых, чтоб тебе больше неповадно было доктора Григория не слушать.

— Я буду вас слушать теперь, буду. Дайте только сознание потерять!

— Да это-то без проблем. В твоем животе такая задница, что, скорее всего, ты навсегда это сознание потеряешь. У-у, плохо дело. Давай печенку выселяй отсюда.

— Печенку? Не надо ее выселять.

— Оставить? Ладно, пациент выкабенивается, оставляем. Говорил же — полчаса удержится инфильтрат. И эти полчаса — чтобы до больницы долететь или дела земные завершить. А ты и то, и то решила успеть. Не бывает так. Я волшебник, но не бог. Аркх его знает, как тут все выйдет. Лоби, вот сюда вливай, а тут прижги. Вот, нежнее. Эрна, сейчас сосать надо у пациента, Нейтан подождет до конца операции, честное слово. У нас тут женщина фетроя умирает, давай серьезнее.

— Я… я не женщина фетроя.

— Ну, ты точно не мужик, уж мне-то можешь поверить, — заверил Григорий. И на том спасибо. — Во-вторых, мне нужно следить за твоим сознанием, чтобы… вот как теперь, например…

Мои глаза как-то странно задергались, веки стали сами собой закрываться, сердце екнуло, екнуло второй раз.

— Эрна! — закричал Григорий. — Лоби, сердце!

Холодно-то как, темно. Лоби? Григорий? Куда вы все делись? Ау! Где все?

Тишина.

Темнота.

Холод какой…

Аклуа Плейз, кабинет Харви Хартмана

Фетрой сидел лицом к панорамному окну и пил уже третий стакан виски, хотя после процедуры лекарь советовал плотный ужин и красное вино. Правящий не ожидал, что слова Флер ударят его так больно. В самую душу, которая, казалось, у него уже давно умерла.

Он должен был быть там, с ней, а не слушать сухие отчеты фета Дорского. Должен был, но не мог. Она умоляла уйти — и он ушел, потому что верил своей женщине. Верил и был готов помочь. Когда сердце его искорки остановилось, правящий едва не лишился рассудка, но совладал с эмоциями и вытащил ее из-за грани, вливая энергию через ло-ану. Вопреки судьбе, которая решила вычеркнуть Аллевойскую из списка живых. Хартман понимал, что слова, произнесенные Флер, были вызваны исключительно влиянием Зейды, но… Всегда есть то самое «но», что сеет сомнение. Именно поэтому он позволил Ронхарскому отвести душу — хотел убедиться в чувствах Флер. Убедился. Более чем. Кроме того, ликвидировал соперника, который, в пылу эмоций, сам себя дискредитировал. Пожалуй, интриговать он научился от Зейды, в коварство которой ему так не хотелось верить.

Они знакомы с самого детства и с этого же детства делили одну кровать. Сначала, как маленькие дети, затем, как любовники. Она писала ему во время учебы на полигоне, находила немыслимые способы проникнуть туда и встретиться. Уже тогда стоило насторожиться. Одного влияния родителей-правящих недостаточно, чтобы перед юной девушкой открылись двери самого закрытого центра дистрикта, но они открывались. Редко, но все же. Он был ею очарован, даже был готов жениться на ней однажды. Потому что это правильно, потому что так должно быть, потому что «такие как он женятся на таких, как она». А потом она стала правящей четырнадцатого дистрикта и все как-то позабылось. День, когда Харви по совету Сэймира обратился к Зейде за помощью, он проклял уже тысячу раз. Вот только отменить уже ничего не мог. Теперь лишь разгребать последствия. Объект его юношеской увлеченности глубоко повяз в страшных преступлениях.

Вмешивать его искорку в расследование было опасно, и он до последнего противился, но выхода не оставалось. Фетесса Лоуренс — правящая четырнадцатого дистрикта. Чтобы привлечь ее к ответственности, одних слов искристой мало. А, если Зейда что-то заподозрит — сразу избавится от ребенка, уничтожив единственную сколько-нибудь стоящую улику, ведь все записи о заключенных закрытой тюрьмы оказались уничтожены. Братья отрицают нападение, называя это инсинуацией и провокацией со стороны СМИ. Конечно, что им еще сказать? Но участие Зейды стало для Харви ударом. Сейчас фетесса уверена, что контролирует ситуацию и это на руку правящему. А потому он здесь пьет виски, а Флер — там. Приходит в себя после операции. Одна…

— Харви, — пропела Зейда. От ее голоса у фетроя непроизвольно дернулась губа. — Перестань изводить себя. Ну, кто она? Всего лишь пустышка.

Женщина обошла дорогой лакированный стол из очень редкого красного дерева и устроилась на коленях мужчины, не получив в ответ внимания. Но он и не оттолкнул, а этого для фетессы на данный момент было достаточно. Она умела ждать. И умела быть терпеливой и настойчивой, полагая, что эти качества всегда вознаграждаются.

— Она не пустышка.

— Ой, ну ладно. Искристая. Все равно не ровня. Будущего у вас не было, — она задумчиво погладила повязку на сгибе его локтя и изогнула бровь. — Что это? — не получив ответа — фыркнула. — Забудь ее. Вычеркни из жизни, Харви!

— Что ты здесь делаешь? Где Сэймир?

— Какая разница. Ты же знаешь, я всегда любила и буду любить тебя. Только тебя, Харви! Давай забудем обо всем. Давай убежим, вместе. В четырнадцатый дистрикт! Мой отец стар и немощен, а сестры не в состоянии удержать барьер, им это не по силам. Другое дело, если вернемся мы. Бросим им вызов и станем полноправными правящими процветающего дистрикта. Скажем, что ребенок — наш, никто и не усомнится.

— Не интересует, — холодно ответил он, сделав еще один глоток, но не почувствовав вкуса. Ему показалось, что он вообще перестал чувствовать. Его исцелили внешне, вот только кто исцелит душу? Он заставил Флер страдать, заставил думать, что она его предала. Да и слышать из ее уст о себе подобные вещи — тоже отличный удар по самооценке. Волей неволей усомнишься в истинности чувств. Вот только Хартман всегда верил поступкам, а не словам…

Глядя, как медленно и лениво мигают за окном огни, как волары расчерчивают небо светящимися линиями, он вообще жалел, что позволил себе чувствовать, что полигон не сломал его. Лучше бы сломал… Проще было бы. Для всех.

— Ты невыносим, ты знаешь? Раз уж так хочешь остаться, тогда прими предложение Кайла! Соверши этот ритуал! Тебе не победить тор-ана с тем уровнем сил, что у тебя есть.

— Значит, так тому и быть, — хмыкнул он.

— Да ты издеваешься? Позволишь какой-то танцоришке вить из себя веревки? Харви, хотя бы кровь прими, она увеличит твои силы, даст хоть какой-то шанс!

— Как часто?

— Не понимаю, — она погладила его по щеке, пытаясь подольститься.

— Как часто ты сама это делаешь?

— Ну зачем тебе это знать? — робко улыбнулась она, не желая сознаваться в пагубном пристрастии.

— Даже в положении? — его передернуло от отвращения, а она молчала. Просто смотрела на него с осуждением и молчала.

— Думаешь, что все о ней знаешь?

— Уйди, Зейда.

— Первый раз она дает бесплатно. Затем, когда подсядешь, принимает наличными. Сам убедись. Проведи обыск у нее дома и на работе.

Мысль о том, что Флер может торговать собственной кровью, привела фетроя в бешенство.

— Пошла вон! Приказ правящего!

Если приказ великородного еще можно снять, при огромной силе воли и особом умении не подчиниться, то приказ правящего абсолютен. Фетесса поднялась и покинула кабинет, столкнувшись в дверях с фетом Дорским. Несмотря на огромный рост, ступал он бесшумно и, перехватив взгляд правящего через отражение в стекле, поздоровался.

— Как все прошло?

— Идеально. Ни одной жертвы. Это вы хорошо придумали с сонными стрелами. Вряд ли организация «Сельвы» согласится взять ответственность за произошедшее, но все подумают именно на них. А, главное, братья не свяжут нападение с вами, ведь вы все это время были в театре. Зейда им подтвердит.

— Отлично. А по остальным вопросам. Есть новости? — Хартман развернулся и устало облокотился о стол.

— По поводу смерти Вэльского. Он звонил фете Сайонелл незадолго до смерти. Хотел встретиться. До этого у них состоялось несколько встреч, о чем в ходе допроса сознался Шарих. Именно в его смены фета Сайонелл уходила от наблюдения.

— Думаешь, он сам спрыгнул?

— Из-за неразделенной любви? Есть вероятность. Судя по последнему разговору, она не поощряла его чувства.

Харви усмехнулся. В этом он не сомневался. Его искорка успела повысить самооценку.

— Впрочем, меня больше заинтересовало другое. Он говорил, что ему грозит опасность. И что опасность грозит самой фете Сайонелл.

— Какого рода опасность?

— Выясняем, но пока ничего подозрительного. Я не исключаю криминальный характер смерти, но входная дверь заперта изнутри, а камеры видеонаблюдения, установленные на первом этаже подъезда, не зафиксировали никого постороннего. Только жильцы и фета Сайонелл.

Хартман поджал губы. Она была там. Зачем? Когда успела?

— Действовал под приказом?

— Об этом мы уже не сможем узнать. Контактов с великородными, о которых нам было бы известно, у него не зафиксировано. С его окружением это и не удивительно. Правда, есть еще одна странность. Судя по медицинским отчетам, в его крови были некоторые изменения, свидетельствующие об усилении искры.

— Он тоже принимал кровь? — Харви стиснул бокал так, что тот затрещал, а по стеклу лениво поползли сеточки трещин. Это бы объяснило встречи Вэльского и Флер, учитывая только что сообщенное Зейдой.

— Не обязательно. У него были отношения с разжигающей. Возможно, сказалось именно это.

— Доложи, как появится конкретика. А с ядом что?

— Тоже странная ситуация.

— Продавец по-прежнему утверждает, что это Флер купила зарин? — Хартман сделал глоток из растрескавшегося бокала и откинулся на спинку кожаного кресла. — Зачем это ей?

— Чтобы привлечь ваше внимание?

— Странный способ, учитывая ее последние слова. Странный способ, учитывая, что мое внимание у нее уже было.

— Она хотела оболгать фетессу Лоуренс, говоря об угрозах. Возможный мотив — ревность.

— Я не давал ей повода. К тому же, Зейда сама подтвердила, что угрожала ей.

— Вы плохо знаете женщин, фетрой.

— Боюсь, здесь ты ошибаешься. Я вообще их не знаю! Костюмер, о которой говорила Флер… что с ней?

— Самоубийство. У нее вчера умерла сестра. Единственная родственница. Сегодня вечером Гэлла повесилась. Вот что странно. Балерина, которую заменяла фета Сайонелл, пару часов назад покинула дистрикт. Без вещей.

— Побег? Куда она направилась?

— Судя по билету, в третий.

— Странный выбор. Хотя в третьем принимают беженцев… Опасалась за свою жизнь? Возможно, она единственная ниточка. Подними все связи, отправь самого доверенного человека, за которого готов поручиться головой.

— Я ни за кого не ручаюсь головой, фетрой. После того, что выкинул Шарих — недоносительство, попустительство — не могу быть уверен ни в ком.

— Удиви меня, Дорский. Ты недаром лучший, — он устало улыбнулся и произнес. — Итак. Что мы имеем. Зейда удалила с моего планшета сообщение с признанием в любви, это факт. Мотив — ревность, очевидно. Угрожала Флер — это тоже факт. При этом Флер встречалась с Таххиром, который мертв и купила яд, который якобы ей передала Гэлла, что тоже мертва. Все бы ничего, но я не вижу мотива Флер.

— Возможно, это связано с балетом. Она солистка запасного состава и хотела получить главную роль, убрав главных конкуренток.

Харви стиснул зубы. Следовало отработать этот вариант. Когда начнется трибунал, Зейда бросит все силы на то, чтобы вывернуться. Уже сейчас он видел, какой паутиной лжи обрастает все вокруг. Пригласив ее помочь, Харви не подозревал, что позвал пустынного мертвоеда в морг.

— Допроси Шариха под приказом.

— Но фетрой, это может повредить его сознание…

— Он работает на меня пять лет. Пять! И решил скрыть, что Флер куда-то отлучалась? Подделать отчеты? Не верю. Допроси! По всем правилам под протокол. Если окажется, что он говорит правду…

Харви в два глотка опустошил бокал, после чего громко поставил его на стол и шумно выдохнул. Он себе не простит, если из-за него Флер окажется крайней в этой истории. Он ни на миг не верил, что она торгует своей кровью. Не верил и в то, что она купила яд. Зато верил в изворотливость Зейды и ее умение манипулировать фактами.

— Как думаешь, Зейда могла отдать ей приказ?

— Разжигающей? Сомневаюсь, что сработало бы. Фетесса слабее вас. К тому же, в положении. Слишком высок риск для плода в случае приказа.

Хартман замешкал, прежде чем выдать информацию, о которой фет Дорский не знал.

— Она беременна не от Сэймира, Дорский. Она беременна от отца Флер и носит в себе потомка с даром разжигающего.

Лицо рейгверда на секунду изменилось, но он быстро взял себя в руки и скорректировал ответ.

— В таком случае, я не исключаю подобной вероятности. Но, на мой взгляд, она настолько мала, что не следует принимать ее во внимание. Слишком много переменных и неизвестных. Влияние разжигающих друг на друга не изучено. На такое может пойти лишь человек, доведенный до отчаяния.

Они замолчали, думая каждый о своем, а затем Харви кивнул, отпуская рейгверда. На эмоциях он не смог определить, действовала ли Флер под приказом. И она так умоляла его уйти, что он в ближайшее время не рискнет появиться с ней рядом. До выяснения обстоятельств. Так будет лучше, для всех.

Фет Дорский уже дошел до двери, но остановился и негромко спросил:

— Позволите сказать неофициально? Не как рейгверду, а как мужчине?

— Говори.

— Женщина, которая не любит, не станет закрывать вас собой. Не нырнет за вами в пустыню, рискуя жизнью. Не простоит пять часов в операционной, не присев, ни на секунду не отойдя. Не станет всю ночь держать вас за руку, рискуя быть выжженной дотла.

— Об этом она не знала.

Зато Харви знал обо всем вышеперечисленном.

Дорский усмехнулся.

— Вы ее недооцениваете. Я провел с ней много времени, чтобы понять. Фета Сайонелл умная женщина и понимает куда больше, чем показывает.

— Что ты хочешь сказать?

— Скажу ее словами, фетрой: где-то во всей этой истории пустынный мертвоед сдох.

И на губах, которые, казалось, вовсе не умеют улыбаться, растянулась улыбка.

— Спасибо, Дорский. Распорядись на счет охраны для Танара и Альберты.

— Уже. Доброй ночи.

Эта ночь, несомненно, стала добрей. Дорский не из тех, в ком живут нежные чувства. Он не верит никому, даже собственной матери. Все и всегда подвергает сомнению и анализирует. Если он не поставил крест на Флер сразу, не поверил в ее коварство и участие в интригах, это уже говорит о многом.

— Дорский, пусть подготовят волар, — окликнул правящий. — Мне нужно побеседовать с Ронхарским.

Харви решительно поднялся и направился к выходу. Никто лучше него не сможет разобраться в хитросплетении этих интриг. Его мать отказалась от любви из-за манипуляций своего окружения, о чем всегда жалела. Он не повторит ее ошибки. С этой секунды дело необходимо брать в собственные руки и выстраивать линию защиты. В том, что Зейда нападет, когда придет время, он не сомневался.