ГЛАВА 2

Эмери

Девять лет назад

"Почему ты уходишь?"

Я стояла там, избегая взгляда тренера, держась за ремень сумки, которая висела у меня на груди.

"У меня нет времени", — сказала я ей. "Мне жаль".

Я рискнула взглянуть на нее и увидела, что она пристально смотрит на меня из-под коротких светлых волос, свисающих прямо на глаза. "Ты взяла на себя обязательства", — возразила она. "Ты нам нужна".

Я переступила с ноги на ногу, занавес ненависти к себе покрывал каждый дюйм меня.

Это было дерьмово. Я знала это.

Я хорошо плавала. Я могла помочь команде, и она приложила много усилий, чтобы обучить меня за последний год. Я не хотела уходить.

Но ей придется смириться с этим. Я не могла объяснить, даже если не объяснять означало, что она воспримет мое молчание как безответственность и эгоизм.

Голоса всех девушек за пределами офиса наполнили раздевалку, когда они готовились к тренировке, и я чувствовала на себе ее взгляд, ожидающий ответа.

Но это было бесполезно. Я не собиралась менять свое мнение.

"Может, происходит что-то еще?" — спросила она.

Я сжала ремень на груди, ткань резала руку.

Но я сделала глубокий вдох и вернула очки на переносицу, выпрямив позвоночник. "Никто не даст мне стипендию на плавание", — выплюнула я. "Я должна тратить свое время на то, что поможет мне поступить в колледж. Это было пустой тратой времени".

Прежде чем она успела ответить, или выражение ее лица сделало это еще больнее, я крутанулась на месте и открыла дверь, выходя из ее кабинета.

Слезы застряли у меня в горле, но я заставила их сжаться.

Это было отстойно. Я собиралась заплатить за это. Это был не конец. Я знала это.

Но у меня не было выбора.

Боль в спине разгорелась, когда я шла через раздевалку, и я ударила рукой в дверь, чувствуя, как боль в запястье отдается в руку, прежде чем выйти в коридор.

Но я прошла через это, не обращая внимания на дискомфорт, направляясь по почти пустому коридору.

Я была рада, что выбралась оттуда до того, как она спросила, почему я не ухожу из группы. Группа не помогла бы мне поступить в колледж. Я не была настолько хороша.

Просто это было все, что у меня оставалось, чтобы выбраться из дома, и для этого мне не нужно было надевать купальник.

Я пожевала губу, десятитонный пикап висел у меня на плечах, пока я смотрела в пол. Я направилась к своему шкафчику, не глядя, куда иду, потому что я проходила этот путь миллион раз. Просто держи себя в руках. Время пройдет. Жизнь пойдет дальше. Я шла в правильном направлении.

Просто продолжай идти.

В коридорах толпилось несколько студентов, которые пришли раньше из-за клубов или других видов спорта, и я подошла к своему шкафчику, набирая комбинацию. До начала первого урока было еще немного времени, но я могла спрятаться в библиотеке, чтобы убить время. Это было лучше, чем сидеть дома.

Опустошив сумку от математики и физики, которые я закончила вчера вечером, я достала из шкафчика папку, учебник по литературе, экземпляр "Лолиты" и учебник испанского, держа все в одной руке, пока я копалась на верхней полке в поисках своей сумки с карандашами.

Он должен был узнать, что я ушла. Может быть, у меня было несколько дней покоя, прежде чем это случится, но в животе у меня затянулся узел, и я все еще чувствовала во рту медный привкус пореза двухдневной давности.

Он должен был узнать. Он не хотел, чтобы я бросила плавать, а объяснение причин, почему я должна это сделать, только разозлит его еще больше.

Я несколько раз моргнула, уже не ища свои ручки или карандаши, когда жгучая боль под волосами, оставшаяся с прошлой ночи, снова пробежала по моему скальпу.

Я не плакала, когда он потянул.

Но я отступила. Я всегда вздрагивала.

Где-то в коридоре раздался смех, и я оглянулась, увидев нескольких учеников, слоняющихся у шкафчиков. Девочки в школьной форме, юбки задраны намного короче, чем разрешенные три дюйма выше колена, а блузки слишком обтягивающие под темно-синими пиджаками.

Я сузила глаза.

Держа головы вместе и улыбаясь, когда они шутили с парнями, вся группа выглядела неглубокой, как дождевая лужа. Никогда не была достаточно глубокой, чтобы стать чем-то большим, чем она была.

Мелкой, скучной, нудной, невежественной и ничтожной. Все богатые дети здесь были такими.

Я наблюдала, как Кензи Лоррейн прильнула к Нолану Томасу, ее рот двигался по его рту, словно она таяла в нем. Она прошептала что-то ему в губы, и его белые зубы мелькнули в маленькой ухмылке, прежде чем он обвил руками ее талию и прислонился спиной к шкафчикам. Мое сердце пропустило небольшой удар, и я пощупала свою сумку с карандашами, рассеянно засовывая их в свой ранец, не отрывая от них глаз.

Мелкие, скучные, нудные, невежественные и бессодержательные.

Я моргнула, и выражение моего лица смягчилось, когда я наблюдала за ними.

Счастливые, взволнованные, смелые, дикие и на седьмом небе.

Они выглядели на семнадцать.

И вдруг, на мгновение, мне захотелось оказаться на их месте. Кем угодно, только не мной. Неудивительно, что в этой школе я почти никому не нравилась. Я сама себе уже надоела.

Разве это не фантастика — быть по-настоящему счастливым всего пять минут?

Ее друзья слонялись вокруг, разговаривали с его, но я видела только его и ее, размышляя о том, каково это. Даже если это не настоящая любовь, должно быть приятно чувствовать, что тебя хотят.

Но в этот момент Нолан открыл глаза. Он посмотрел на меня, встретившись с моим взглядом, словно знал, что я все это время была здесь. Вена на моей шее запульсировала, и я замерла.

Черт.

Однако он не прекратил целовать ее, не сводя с меня глаз, пока они двигались вместе. Затем… он подмигнул мне, и я увидела его улыбку сквозь поцелуй.

Я закатила глаза и отвернулась. Отлично. Эмери Скотт была извращенкой. Он бы так и сказал. Как раз то, что мне было нужно.

Смутившись, я повернулась обратно к своему шкафчику и захлопнула дверцу.

Все болело, и я выгнула спину дугой, пытаясь размять мышцы, но как только я повернулась, чтобы уйти, на меня обрушился кулак и выбил мои книги из рук.

Я втянула воздух, испуганно отступая на шаг по инстинкту.

Майлз Андерсон бросил на меня взгляд, когда проходил мимо, но ухмылка скривила его губы.

"Видишь что-то, что тебе нравится, глупышка?" — поддразнил он.

Я сжала челюсти, пытаясь справиться с колотящейся в груди болью, но от внезапного испуга у меня свело живот, когда его друзья со смехом последовали за ним.

Его светлые волосы беспорядочно лежали на лбу, а голубые глаза проследили за моей формой, и я точно знала, что он оценивает.

Устаревший клетчатый узор моей юбки из секонд-хенда.

Отсутствующую пуговицу на манжете моей блузки, которая была мне велика на два размера.

Мой выцветший синий пиджак с маленькими кусочками ниток, торчащими из заплаток, которые мне пришлось сделать от предыдущего владельца.

Мои поношенные туфли, в которых я ходила пешком, потому что у меня не было машины, и то, что я никогда не красилась и ничего не делала со своими темными волосами, которые просто свисали вниз по рукам и на лицо.

Все это сильно отличалось от того, как выглядел он. Как они все выглядели.

Маленькие засранцы. Я позволяла Андерсону развлекаться, потому что это было единственное время, когда у него была хоть какая-то власть. Это было единственное, за что я могла быть благодарна Всадникам.

Я ненавидела, что эта школа была их личной игровой площадкой, но когда они были рядом, Майлз Андерсон не вытворял такого дерьма. Могу поспорить, он, наверное, считал дни до их выпуска, чтобы захватить баскетбольную команду.

И "Тандер Бэй Подготовку".

Сжав челюсть, я присела и собрала свои книги, запихивая все в сумку.

Но легкий пот внезапно покрыл мое лицо, и мне стало плохо. Поднявшись на ноги, я выдохнула и поспешила в туалет, ближайший к лестнице и дальше по коридору.

Мой желудок наполнился чем-то, и жжение желчи, поднимающейся по горлу, становилось все сильнее. Бросив свой вес в дверь, я протиснулась в кабинку и нырнула в туалет, склонившись над унитазом и отплевываясь.

Меня вырвало, рвота поднялась настолько, что я почувствовал вкус кислоты, но дальше она не поднималась. Я закашлялась, глаза слезились, когда я задыхалась.

Я подняла очки на голову, держась за стенки кабинки, делая вдох за вдохом, чтобы успокоиться.

Я потерла глаза. Черт.

Иногда я сопротивлялась.

Когда это не имело значения и когда мне действительно ничего не угрожало.

Я вытерла лоб и по привычке спустила воду в туалете, вышла из кабинки и подошла к раковине. Включив воду, я погрузила руки под кран, но потом приостановилась: сил даже на то, чтобы плеснуть водой на лицо, уже не было. Я просто выключила его и вышла из ванной, насухо вытирая руки о юбку.

Я слишком устала, а день только начался.

Но как только я открыла дверь, там кто-то стоял, и я остановилась, глядя на Тревора Криста. Он улыбался мне, а я сжимала в руках ремешок своей сумки и смотрела на него.

Он был всего лишь первокурсником, на два года младше меня, но уже был моего роста и совершенно не походил на своего брата. Фальшивые, пластмассовые глаза, которые не соответствовали его улыбке, и темные светлые волосы, которые были так же идеально уложены, как и его галстук.

Он выглядел так, словно его должны были звать Чед. Какого черта ему было нужно?

Он протянул синий блокнот, и я узнала потрепанные записи и разбросанные бумаги внутри, выделенные желтым маркером. Я бросила взгляд назад по коридору в сторону своего шкафчика.

Должно быть, я оставила его, когда этот придурок выбил у меня все из рук.

Я взяла блокнот и сунула его в сумку. "Спасибо", — пробормотала я.

"Я все собрал, но я не могу быть уверен, что все в порядке", — сказал он. "Некоторые бумаги выпали".

Я едва слышала его, замечая, как коридоры заполняются новыми учениками, а мистер Таунсенд идет на мой первый урок.

"Тревор Крист". Парень протянул руку.

"Я знаю".

И я прошла мимо него, игнорируя его руку.

Пройдя несколько ярдов по коридору, я открыла дверь, пропуская внутрь еще одного ученика, и осмотрела класс в поисках самого безопасного места. В углу, сзади и возле окон, стояла пустая парта, окруженная учениками со всех сторон — Рокси Харрис рядом со мной, Джек Лейстер передо мной и Дрю Ханниган в углу.

Я побежала к ней.

Я сползла на сиденье, ножки парты заскользили по полу, когда я уронила свою сумку на пол.

"Фу", — простонала Рокси рядом со мной, но я проигнорировала ее, пока доставала свои материалы из сумки.

А она начала собирать свои вещи.

Класс наполнился, болтовней и смехом, когда мистер Таунсенд стоял, нависая над своим столом и просматривая свои записи.

Но Рокси не успела даже освободить свое место, как они появились. Они вошли в дверь, высокие, магнетические и всегда вместе.

Я повернула голову к окну, закрыв глаза за очками и задержав дыхание, когда быстро достала наушники из кармана пиджака и вставила их в уши.

Что угодно, лишь бы выглядеть неприступной.

Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…

Но молиться было уже поздно. Я почувствовала, как Рокси, Джек и Дрю закатили глаза, вздохнули и схватили свои вещи, освобождая свои места без спроса, как будто это я была виновата в том, что эти парни настаивали на том, чтобы полностью заполонить меня, где бы я ни сидела в этой чертовой комнате.

Кай Мори скользнул на место Джека впереди меня, а Деймон Торранс занял место по диагонали от меня.

Мне не нужно было поднимать голову, чтобы увидеть их темные волосы, и я всегда могла определить, кто есть кто, не проверяя, потому что Кай пах янтарным мускусом и океаном, а Деймон — пепельницей.

Майкл Крист, вероятно, пристроился где-то рядом, но именно последнее тело, прошедшее мимо меня по проходу и пристроившееся на сиденье рядом со мной, которое должно было быть местом Рокси, заставило мое сердце биться быстрее.

Я чувствовала на себе его взгляд, когда смотрела в окно.

Если бы я знала, что мы будем учиться в одном классе, когда администрация решила перевести меня в старшую группу английского языка несколько недель назад — на год раньше запланированного срока, — я бы отказалась. Неважно, чего хотел мой брат.

Я была уверена, что они перевели меня только потому, что в прошлом году я была "трудной", и они думали, что вызов мне заткнет рот пробкой.

Они все узнали, что это не так.

"Ты не в форме", — услышала я шепот какой-то девушки.

А потом я услышала голос Уилла Грейсона, который грел мне затылок. "Я переоделся", — сказал он ей.

"Этот кусок дерьма запал на тебя или что-то в этом роде", — добавил Деймон. "Каждый раз, когда он видит тебя, он хочет, чтобы ты осталась одна".

Я сжала пальцы вокруг тетради и карандаша.

"В его защиту скажу, — вступил Кай, — это ты наклеил на машины людей по всему городу записки "Извините, я задел вашу машину" с его номером телефона".

Деймон фыркнул, а затем разразился смехом, а Уилл выдохнул самодовольную усмешку.

Придурки. Телефон моего брата вчера звонил всю чертову ночь из-за этого розыгрыша. И когда он раздражен, он это показывает.

"Итак, что ты скажешь, Эм?" спросил Уилл, наконец-то вовлекая меня в разговор, как он никогда не мог остановить себя от этого. "Твой брат меня возбуждает? Конечно, он уже достаточно поимел меня".

Я молчала, рассеянно открывая свой блокнот, пока люди рассаживались по своим местам и разговаривали вокруг нас.

Все в этой школе ненавидели моего брата. Их деньги и связи никак не влияли на его готовность как полицейского выписывать штрафы за превышение скорости, за парковку, расследовать жалобы на шум или закрывать вечеринки и пьянки, как только он учует, что там что-то происходит.

Мой брат был придурком за то, что выполнял свою работу, а когда они не смогли напасть на него, они напали на меня.

Я видела, как Уилл доставал что-то из кармана, как он разворачивал конфету и подносил ее ко рту, счищая зубами сладость с бумажки.

Его глаза не отрывались от меня.

"Вынь наушники", — приказал он мне, жуя.

Я сузила взгляд.

"И перестань вести себя так, будто ты слушаешь музыку и поэтому не можешь побеспокоиться о том, чтобы общаться с окружающими тебя людьми", — процедил он.

Каждый мускул в моем теле напрягся, а когда я не послушалась, он бросил обертку на пол и наклонился, выдернув шнур и вытащив наушники из моих ушей.

Я вздрогнула и села прямо.

Но я не сжалась. Не с ним.

Теперь… он привлек мое гребаное внимание.

Схватив шнур, который свисал до пола, я встала из-за стола, взяла свой блокнот и сумку и начала уходить.

Но тут его руки оказались на мне, притянув меня к себе.

Все мои руки рухнули на пол, а по коже пробежал жидкий огонь.

Нет.

Я стиснула зубы и оттолкнулась от него, Кай вздохнул, а Деймон хмыкнул, но никто из них не остановил его.

Я боролась с ним, но он лишь крепче сжал меня, отвернув лицо от моей атаки.

Уилл, Кай, Деймон и Майкл. Четыре всадника.

Мне просто нравились эти прозвища, которые маленькие подражатели гангстеров давали себе в старших классах, но кто-то должен был сказать им, что это не страшно, когда ты должен всем говорить, какой ты страшный.

В каждой школе были такие ребята. Немного денег, несколько связанных родителей, красивые лица без сердец. В этом не было их вины, думала я.

Их вина заключалась в том, что они пользовались всем этим. Разве не было бы забавно, если бы кто-нибудь хоть раз сказал им "нет"? Если бы хоть один из них заплатил за ошибку? Или отказался от выпивки, наркотиков или девушки?

Но нет. Та же история. Мелкие, скучные, нудные, невежественные и бессодержательные.

И в то время как другие могут уступить или жалко протестовать, прежде чем наконец сдаться, меня это не интересовало.

И он ненавидел это.

Я могла кричать. Привлечь внимание учителя. Устроить сцену. Но он получил бы только смех, которого жаждал, а я — внимание, которого не хотела.

"Сотри этот гребаный взгляд со своего лица", — предупредил он.

Я зажала челюсть, не делая ни черта из того, что он сказал.

Он понизил голос до шепота. "Я знаю, что могу казаться самым милым, и ты, наверное, думаешь, что я сожалею о том дерьме, которое я иногда даю тебе, и когда-нибудь я проснусь и переоценю свою жизнь и ее цель, но я этого не сделаю. Ночью я сплю как младенец".

"Ты просыпаешься каждые два часа и плачешь?" спросила я.

Позади меня раздалось фырканье, но я не отвела взгляд, когда глаза Уилла устремились на меня. Школа всегда была единственным местом, где у меня была отсрочка.

Пока я не перешла в старшую школу.

Я повернула свои запястья в его кулаках, пытаясь оттолкнуть его. "Отпусти меня".

"Почему твои манжеты мокрые?"

Его взгляд упал, и он заставил меня поднять руку, чтобы посмотреть поближе.

Я не ответила.

Он снова посмотрел на меня. "И глаза у тебя красные".

Мое горло сжалось, но я стиснула зубы и освободила свои запястья.

Но прежде чем я смогла вырваться из его объятий, он взял мой подбородок в одну руку, а другой обхватил меня за талию, притягивая к себе. Прижав меня к своему телу и шепча так тихо, что никто, кроме меня, не мог его услышать.

"Разве ты не знаешь, что ты можешь получить все, что захочешь?" Его глаза искали мои. "Я сделаю все, что угодно, ради тебя".

Тяжесть на моей груди была слишком тяжелой, было почти больно дышать.

"Кто это?" — спросил он. "Кому я должен причинить боль?"

Мои глаза горели. Почему он так поступил? Он смягчал и искушал меня фантазиями о том, что я не одна и, возможно, есть надежда.

Его запах поразил меня. Бергамот и голубой кипарис, и я подняла глаза на его каштановые волосы, идеально уложенные и насыщенные на фоне его идеальной кожи и темных бровей. Черные ресницы обрамляли глаза, похожие на листья, окружающие лагуну на каком-то дурацком острове, и на мгновение я потерялась.

Всего на мгновение.

"Боже, пожалуйста", — наконец сказала я. "Найди себе занятие, Уилл Грейсон. Ты жалок".

И его красивые глаза мгновенно затвердели, когда он поднял подбородок. Он столкнул меня со своих коленей и толкнул обратно к столу. "Садись".

Он звучал почти обиженным, и я чуть не рассмеялась. Наверное, он был разочарован тем, что я не настолько глупа, чтобы купиться на его дерьмо. Что он планировал? Завоевать мое доверие, заманить меня на выпускной и смотреть, как меня обливают свиной кровью?

Неа, недостаточно оригинально. У Уилла Грейсона было больше воображения. По крайней мере, я могу отдать ему должное.

"Ладно, давайте начнем", — сказал мистер Таунсенд, прочищая горло.

Я подняла с пола свою сумку и тетрадь и опустилась на стул, засунув наушники в карман.

"Достаньте свои книги", — приказал он, сделав быстрый глоток кофе и перевернув бумагу на столе.

Уилл просто сидел, молча глядя вперед, и я на мгновение замешкалась, наблюдая, как напряглись мышцы на его челюсти.

Неважно. Я закатила глаза и достала свой экземпляр "Лолиты", пока остальные в классе искали свои. Кроме Уилла, потому что он не потрудился принести сегодня ни сумку, ни книги.

"Мы говорили о том, что Гумберт в книге ненадежный рассказчик". Таунсенд сделал еще один глоток кофе. "Как мы все являемся праведными героями своей собственной истории, если мы сами ее рассказываем"

Я услышала, как Уилл вдохнул и выдохнул. Я сосредоточилась на шее Кая Мори, обычно восхищенная тем, насколько точными и чистыми были линии его стрижки.

Сегодня мне было трудно сосредоточиться.

Таунсенд продолжил: "И как часто вопрос правильности или неправильности — это просто вопрос перспективы. Для лисы гончая — злодей. Для гончей — волк. Для волка — человек, и так далее".

О, пожалуйста. Гумберт Гумберт был злодеем.

И преступником. Лиса, гончая, волк, неважно.

"Он верит, что влюблен в Ло". Учитель обошел вокруг своего стола и прислонился к переднему, его мягкая обложка свернулась в кулаке. "Но он также не полностью игнорирует свое преступление. Он говорит: "Я знал, что влюбился в Лолиту навсегда; но я также знал, что она не будет вечной Лолитой"". Он оглядел класс. "Что он имел в виду?"

"Что она вырастет", — ответил Кай. "И больше не будет сексуально привлекательной для него, потому что он педофил".

Я усмехнулась про себя. Кай был моим любимым Всадником, если бы мне пришлось выбирать.

Таунсенд обдумал мысли Кая, но затем обратился к другому ученику.

"Ты согласна?"

Девушка пожала плечами. "Я думаю, он имел в виду, что мы изменимся, и она тоже. Дело не в том, что она взрослеет. Дело в том, что она перерастет его, а он боится".

Возможно, именно это имел в виду Гумберт, но оценка Кая мне понравилась больше.

Учитель кивнул, а затем дернул подбородком в сторону другого ученика. "Майкл?"

Майкл Крист поднял голову и выглядел потерянным. "Что?"

Деймон фыркнул на своего друга, а я покачала головой.

Таунсенд прикрыл глаза, выглядя нетерпеливым, но затем повторил свой вопрос. "Как ты думаешь, что он имел в виду, когда сказал, что она не будет вечной Лолитой?"

Майкл на мгновение замолчал. Я уже почти засомневалась, ответит ли он.

"Ему нравится мысль о ней", — наконец сказал он Таунсенду, и в голосе его прозвучала уверенность. "Когда она в конце концов исчезнет из его жизни, мечта о ней все еще будет преследовать его. Вот что он имел в виду".

Хм. Не совсем плохая оценка. А я думала, что Кай будет единственным из них, кто действительно читал книгу.

Таунсенд сдвинулся, перелистнул на другую страницу и прочитал: "Она говорит: "Он разбил мое сердце. Ты просто сломал мне жизнь". Что она говорит ему?"

Все молчали.

Преподаватель обвел взглядом комнату, ища, не дрогнет ли кто-нибудь из нас. "Ты просто сломал мне жизнь", — повторил он.

Иглы укололи мое горло, и я опустила глаза. Ты сломал мне жизнь.

Студент вздохнул с места возле двери. "Она добровольно потакала ему", — возразил он. "Да, это было неправильно, но это проблема сегодняшнего дня. Женщины не могут просто решить постфактум, что они подверглись насилию. Она добровольно вступала с ним в сексуальные отношения".

"Несовершеннолетние не могут дать согласие", — заметил Кай.

"Что, значит, ты волшебным образом становишься эмоционально и умственно зрелым, когда тебе исполняется восемнадцать?" ответил Уилл, неожиданно включившись в разговор. "Просто происходит в одночасье, да?"

"Она была ребенком, Уилл". Кай повернулся на своем месте, размышляя о своем друге. "В голове Гумберта, он требует от нас сочувствия, и большинство читателей дают его, потому что он говорит им это. Потому что мы готовы простить кому угодно что угодно, если он привлекателен для нас".

Я уставилась на свой стол, не моргая.

"У него нет привязанности к Ло", — продолжал Кай. "Он неравнодушен к молодым девушкам. Это не единичный случай. Над ней издевались".

"И она ушла от него, чтобы жить с детским порнографом, Кай", — выплюнул Уилл. "Если над ней издевались, почему у нее не хватило ума не возвращать себя в эту ситуацию?"

Я провела большим пальцем по мягкой обложке, слыша, как она скользит по глянцу. Мой подбородок дрожал, глаза немного щипало.

"Я имею в виду, зачем ей это делать?" спросил Уилл.

"Вот и я о том же", — отозвался другой студент.

Слова повисли на кончике моего языка, говоря им, что они слишком упрощают. Что проще судить девушку, о которой ничего не знаешь, чем позволить кому-то проявить достоинство своего процесса. Что удобнее не задумываться о том, что есть вещи, которых мы не знаем и которые мы никогда не поймем, потому что мы поверхностны, имеем право и невежественны.

Что вы остались, потому что…

Потому что…

"Жестокое обращение может быть похоже на любовь".

Я моргнула, голос прозвучал так близко, что у меня заложило уши. Медленно я подняла глаза, чтобы посмотреть на лицо Деймона Торранса, его помятую рубашку и галстук, затянутый на шее.

Весь класс затих, и я посмотрела на Уилла рядом со мной, увидев, что его брови сошлись вместе, когда он смотрел на затылок своего друга.

Подошел мистер Таунсенд. "Злоупотребление может ощущаться как любовь…", — повторил он. "Почему?"

Деймон оставался настолько неподвижным, что казалось, он не дышит.

Он непоколебимо смотрел на учителя. "Голодные люди съедят все".

Я замерла, когда его слова повисли в воздухе, и на секунду почувствовала тепло. Возможно, он не был полностью лишен мозговых клеток.

Почувствовав на себе взгляд, я повернула голову и увидела, что взгляд Уилла сосредоточен на моей ноге.

Я посмотрела вниз, обнаружив, что мои пальцы скручены вокруг подола юбки, на бедре видны царапины и часть синяка. Мой пульс участился, и я одернула юбку до колена.

"Пролистайте до последней главы, пожалуйста", — позвал Таунсенд. "И выньте пакет".

Но синяк пульсировал от боли, и мне вдруг стало трудно дышать.

Разве ты не знаешь, что можешь получить все, что захочешь? Я причиню боль любому, кого ты попросишь.

Мой подбородок дрожал. Я должна была выбраться отсюда.

Жестокость может быть похожа на любовь…

Я покачала головой, запихнула свои материалы обратно в сумку, встала и надела ее на голову, направляясь по проходу к двери.

"Куда ты идешь?"

Я повернула голову в сторону учителя. "Чтобы закончить книгу и составленные ответы в библиотеке".

Я продолжала идти, смаргивая слезы, застилающие глаза.

"Эмери Скотт", — позвал учитель.

"Или вы можете объяснить моему брату, почему мои баллы по SAT будут дерьмовыми", — сказала я, идя назад, не сводя с него взгляда, — "потому что они доминируют в девяносто восьми процентах всех разговоров в этом классе". Я жестом указала на Всадников. "Пришлите мне любые дополнительные задания, если они у нас есть".

Я толкнула дверь, услышав шепот в классе.

"Эмори Скотт", — рявкнул учитель.

Я посмотрела через плечо на Таунсенда и увидела, что он протягивает мне розовый листок.

"Ты знаешь, что делать", — выругался он.

Вернувшись обратно, я выхватила направление из его пальцев. "По крайней мере, я сделаю хоть какую-то работу", — ответила я.

Деканат или библиотека — без разницы.

Выходя из комнаты, я не могла не оглянуться на Уилла Грейсона, увидев, как он ссутулился на своем месте, положив подбородок на руку и скрывая улыбку пальцами.

Он проводил меня взглядом, пока я не вышла из комнаты.

…

Идя по тротуару, я не поднимала глаз, когда свернула налево и направилась по дорожке к своему дому. Последние несколько шагов я долго и внимательно моргала, а голова поднималась к деревьям, когда послеполуденный ветерок шелестел листьями. Мне нравился этот звук.

Ветер был предвещающим. Он создавал ощущение, что вот-вот что-то произойдет, но в том смысле, который мне нравился.

Открыв глаза, я поднялась по ступенькам и посмотрела направо, пока не увидела на подъездной дорожке машину брата. Жар в моем животе немного утих, мышцы немного расслабились.

По крайней мере, у меня было немного времени.

Что за дерьмовый день. Я пропустила обед и спряталась в библиотеке, а после окончания уроков пробиралась на репетицию группы, не желая там находиться, но и домой возвращаться не хотелось. От голода у меня сводило желудок, но это снимало боль во всем остальном.

Я оглянулась на свою улицу, любуясь тихой аллеей, украшенной кленами, дубами и каштанами, которые расцвели оранжевым, желтым и красным цветом. Листья плясали на земле, когда ветер раскачивал их, а в нос ударял запах моря и костра.

Большинство таких детей, как я, возили на автобусе в Конкорд в государственную среднюю школу, поскольку население Тандер-Бей было слишком мало, чтобы содержать две средние школы, но мой брат хотел для меня лучшего, поэтому я осталась в ТБП.

Несмотря на то, что мы не были богаты, он платил немного, я много работала-училась, а остальная часть платы за обучение была отменена, так как мой брат был государственным служащим. Богатство и привилегии, которые давала моя частная средняя школа, должны были обеспечить лучшее образование. Я этого не замечала. Я по-прежнему плохо разбирался в литературе, и единственным уроком, который мне действительно нравился, было самостоятельное изучение, потому что я могу быть ооооооооооооооооочень самостоятельной.

В одиночку я многому научилась.

Меня не беспокоило, что я не вписываюсь в общество, или что мы не были богаты. У нас был красивый дом. В начале века, трехэтажный (ну, четыре, если считать подвал), викторианский дом из красного кирпича с серой отделкой. Он был более чем достаточно большим, и он принадлежал нашей семье на протяжении трех поколений. Мои прабабушка и прадедушка построили его в тридцатые годы, а бабушка жила здесь с семи лет.

Открыв дверь, я сразу же скинула сапоги и побежала наверх, на ходу закрывая за собой дверь.

Проходя мимо комнаты брата, я сняла школьную сумку и бросила ее прямо у двери, после чего продолжила идти по коридору, на всякий случай смягчая шаги.

Я остановилась у двери бабушки, прислонившись к раме. Медсестра, миссис Батлер, подняла глаза от своей книги в мягкой обложке — очередного военного триллера, судя по обложке, — и улыбнулась, ее стул перестал качаться.

Я натянуто улыбнулась в ответ, а затем посмотрела на кровать. "Как она?" спросила я медсестру, тихо подойдя к бабушке.

Миссис Батлер поднялась со стула. "Держится".

Я посмотрела вниз и увидела, что ее живот немного трясется, а губы слегка поджимаются при каждом вздохе. Морщины избороздили почти каждый дюйм ее лица, но я знала, что если дотронусь до него, кожа будет мягче, чем у младенца. Аромат вишни и миндаля омыл меня, и я погладила ее волосы, чувствуя запах шампуня, который миссис Батлер использовала сегодня для ее ванны.

Бабушка. Единственный человек, который значил для меня все.

Ради нее я осталась.

Я опустила глаза, заметив ногти винного цвета, которые медсестра, должно быть, накрасила сегодня, когда не смогла убедить мою бабушку выбрать красивый, нежный сиреневый цвет. Я не смогла сдержать маленькую улыбку.

"Пришлось посадить ее на кислород на некоторое время", — добавила миссис Батлер. "Но сейчас она в порядке".

Я кивнула, наблюдая, как она спит.

Мой брат был убежден, что она уйдет со дня на день, ведь случаи, когда она могла встать с кровати, становились все реже и реже.

Но она оставалась здесь. Слава богу.

"Ей нравятся пластинки", — сказала мне Батлер.

Я посмотрела на стопку пластинок, некоторые из которых были бессистемно засунуты обратно в рукава и лежали рядом со старым проигрывателем. Я нашла всю эту кучу на распродаже в прошлые выходные. Подумала, что ей, ребенку пятидесятых годов, будет интересно.

Ну, она не родилась в пятидесятых. Она была намного старше. Но в пятидесятые она была подростком.

Миссис Батлер собрала свою сумочку и достала ключи. "С тобой все будет в порядке?"

Я кивнула, но не посмотрела на нее.

Она ушла, а я еще немного побыла с бабушкой, убедилась, что приготовила таблетки и укол на потом, и открыла окно на несколько дюймов, впуская свежий воздух, чего миссис Батлер просила нас не делать, так как аллергены в воздухе могли ухудшить ее дыхание.

Бабушка сказала: "Ну и черт с ним". Это было ее любимое время года, и она обожала звуки и запахи. Я не хотела делать ее несчастной лишь для того, чтобы продолжить жизнь в несчастье.

Включив камеру на телефоне, я оставила дверь приоткрытой, взяла свою сумку из комнаты и направилась вниз, чтобы закипятить воду на плите. Я положила телефон на кухонный стол, не сводя с нее глаз на случай, если я ей понадоблюсь, и разложила свои книги, перебирая сначала легкие вещи.

Я вошла в свой ноутбук, заказала все книги, которые мне были нужны в публичной библиотеке, несколько книг из Меридиан-Сити, которых не было в Тандер-Бей, все для моего доклада по истории, и составила свой конспект. Я закончила веб-квест и работу по физике, закончила чтение по испанскому языку, а затем остановилась, чтобы нарезать и пожарить овощи, прежде чем приступить к литературе.

Литература… Я до сих пор не сделала развернутые ответы, а их нужно было сдать завтра.

Дело не в том, что мне не нравился урок. Не то чтобы мне не нравились книги.

Мне просто не нравились старые книги. Третье лицо, корявые абзацы длиной в милю, и какой-то тупой академик, пытающийся заставить меня поверить, что в написанном автором описании предмета мебели, на который мне наплевать, есть глубокий смысл. Я почти уверена, что автор даже не знает, что он пытался сделать в первую очередь, и, вероятно, он был под кайфом от лауданума, когда писал это.

Или успокаивающим сиропом, или абсентом, или чем там в те времена баловались дети.

Они проталкивают это дерьмо нам в глотку, как будто качественных историй больше не пишут, и это все для нас. Дом о семи фронтонах — это то, в чем Кейтлин Резак, которая сидит через три места от меня, должна была найти смысл? Понятно.

Конечно, "Лолита" не была такой уж старой. Просто она была отстойной, и я уверена, что она была отстойной и в 1955 году. Спрошу у бабушки.

Я замочила макароны, приготовила перец и лук, обжарила мясо, смешав все вместе, прежде чем отправить в духовку. Сделав салат, я поставила таймер и достала рабочий лист, прочитав первый вопрос.

Но тут замигали фары, и я подняла взгляд, увидев из окна, как машина поворачивает на нашу подъездную дорожку. Дождь сверкал в свете фар, и я вскочила на ноги, закрывая учебники и складывая бумаги, запихивая все в сумку.

От жары у меня свело живот.

Черт. Иногда он работал в две смены или был занят каким-нибудь делом, и я могла провести ночь без него.

Но не сегодня, похоже.

Я сжала бедра, чувствуя, что вот-вот описаюсь, и бросила сумку с книгами в столовую, где мы никогда не ели. Я быстро накрыла на стол, а когда входная дверь открылась, я повернулась и сделала вид, что расправляю салат.

"Эмери!" воскликнул Мартин.

Я не могла остановить свой желудок от опускания, как это происходило каждый день, но я наклеила на лицо яркую улыбку и просунула голову через открытый дверной проем кухни в коридор.

"Привет!" — щебетала я. "Опять дождь?"

И тут я поняла, что оставила окно бабушки открытым. Черт. Мне нужно найти минутку, чтобы сбегать и закрыть его, пока оно не намочило пол и не дало ему повод.

"Да", — вздохнул он. "Сейчас сезон, верно?"

Я заставила себя усмехнуться. Капли летели повсюду, когда он вытряхивал пальто, и я смотрела, как он повесил его на вешалку и направился по коридору в сторону кухни, его мокрые ботинки скрипели по деревянному полу.

Мне пришлось снять обувь у двери. Он этого не сделал.

Я откинула голову назад, выпрямилась и выдохнула ровным дыханием. Набрав салат и перекладывая вилки, я растянула губы в улыбке. "Я подумывала о том, чтобы позже отправиться на пробежку по окрестностям поселка", — сказала я ему, ставя миску на стол.

Он остановился, ослабляя галстук и глядя на меня сбоку. "Ты?"

"Я могу бегать", — притворно возразила я. " Несколько минут".

Он выдохнул смех и подошел к холодильнику, достал молоко и налил себе стакан.

"Хорошо пахнет". Он отнес свой стакан к столу и сел. "Твоя домашняя работа сделана?"

Его серебряный значок сверкал под светом верхних ламп, его форма в черной униформе казалась все больше и больше с каждой секундой.

Мы с Мартином никогда не были близки. Он был старше меня на восемь лет и к моему появлению уже привык быть единственным ребенком, а когда наши родители умерли около пяти лет назад, ему пришлось взять на себя все заботы. По крайней мере, дом достался ему.

Я прочистила горло. "Почти. У меня есть несколько вопросов по освещению, которые нужно перепроверить после мытья посуды".

Вообще-то, я их вообще не проверяла, но я всегда приукрашивала. Теперь это было как вторая натура.

"Как прошел день?" быстро спросила я, доставая макароны из духовки и ставя их на стол.

"Хорошо". Он накрыл себе, а я разложила салаты по мискам и налила себе воды. "Отдел работает гладко, и они предложили перевести меня в Меридиан-Сити, но я…"

"Любишь чистоту и порядок", — пошутила я, — "а Тандер-Бей — твой корабль".

"Ты так хорошо меня знаешь".

Я слабо улыбнулась, но моя рука задрожала, когда я взяла вилку салата. Она не переставала дрожать до тех пор, пока он не ушел утром на работу.

Он копался в своей еде, а я насильно запихивала кусочек в рот, тишина, заполнившая комнату, была громче, чем звук капель, бьющихся в окна снаружи.

Если бы я молчала, он бы нашел, что сказать, а я этого не хотела.

Мое колено под столом покачивалось вверх-вниз. " Хочешь еще соли?" спросила я, приправляя свой голос таким количеством сахара, что мне захотелось рвотных масс.

Я потянулась к шейкеру, но он прервал меня. "Нет", — сказал он. "Спасибо".

Я опустила руку и продолжила есть.

"Как прошел твой день?" — спросил он.

Я посмотрела на его пальцы, обхватившие вилку. Он перестал есть, его внимание было приковано ко мне.

Я сглотнула. "Хорошо. Мы…" Мое сердце бешено колотилось, кровь горячо билась в моем теле. "У нас была интересная дискуссия на уроке литературы", — сказала я ему. "И мой научный доклад…"

"А тренировка по плаванию?"

Я замолчала.

Просто скажи ему. Покончи с этим. В конце концов, он все равно узнает.

Но вместо этого я солгала. "Все было хорошо".

Я всегда старалась сначала спрятаться за ложью. Если выбирать между борьбой и бегством, я бежала.

"Было?" — надавил он.

Я уставилась в свою тарелку, моя улыбка исчезла, когда я ковырялась в еде. Он знал.

Его глаза прожигали дыру в моей коже, его голос был как ласка. " Передашь соль?" — спросил он.

Я закрыла глаза. Жуткое спокойствие в его тоне было похоже на ощущение перед бурей. Как воздух заряжается ионами, облака висят низко, и ты чувствуешь приближение грозы. Я уже знала все признаки.

Потянувшись, я подняла шейкер и медленно направила его к нему.

Но вместо этого я ударил по его стакану, и молоко вылилось на стол и потекло по бокам.

Я подняла на него глаза.

Он посмотрел в ответ, на мгновение задержав взгляд, а затем толкнул стол от себя.

Я вскочила на ноги, но он схватил меня за запястье и вернул на место.

"Ты не встанешь из-за стола раньше меня", — спокойно сказал он, сжав мое запястье одной рукой и поставив свой бокал вертикально, а затем взял мою воду и поставил ее перед своей тарелкой.

Я вздрогнула, мои очки сползли на нос, и я сжала руку в кулак, кровь запеклась под кожей, потому что он перекрыл мне кровообращение.

"Никогда не покидай этот стол без моего разрешения".

"Мартин…"

"Тренер Дорн позвонила мне сегодня". Он уставился в пустоту, медленно поднося мою воду к губам. "Сказал, что ты ушла из команды".

Расстегнутый манжет моей белой форменной рубашки скрывал его руку, но я была уверена, что костяшки его пальцев были белыми. Я начала выкручивать запястье, потому что было больно, но тут же остановилась, вспомнив, что это только разозлит его еще больше.

"Я не говорил, что ты можешь бросить", — продолжил он. "А потом ты врешь об этом, как дура".

"Мартин, пожалуйста…"

"Ешь свой ужин, Эм", — сказал он мне.

Я уставилась на него на мгновение, в очередной раз примиряясь с тем, что это произойдет, как бы я ни старалась остановить это.

Это невозможно остановить.

Опустив глаза к своей тарелке, я подняла вилку, держа ее левой рукой менее уверенно, чем правой, и зачерпнула немного лапши ротини с мясным соусом.

"Ты правша, глупая".

Я сделала паузу, все еще чувствуя, как его пальцы крепко обхватили запястье.

Прошло всего мгновение, и затем я почувствовала, как он перехватил мою правую руку, побуждая меня взять вилку. Я взяла и медленно поднесла ее ко рту, его рука все еще обхватывала запястье, а тупые острия серебряной посуды приближались ко мне, как что-то, чего я никогда не боялась до сих пор.

Я колебалась, а потом… я открыла рот, чуть не выдохнув, когда он глубоко ввел серебро, почти задев мои гланды.

Взяв еду, я вытащила вилку обратно, чувствуя сопротивление в его руке.

Мы наполнили вилку для второго раунда, мои легкие сжимались.

"Что именно с тобой происходит?" — прошептал он. "Ничего нельзя сделать правильно. Никогда. Почему?"

Я затолкала кусочек в горло как раз вовремя, чтобы запихнуть в него еще одну вилку. Он дернул мою руку, когда она вошла в мой рот, и мое сердце на мгновение остановилось, а хныканье вырвалось из-за угрозы того, что зубцы вонзятся в меня.

"Я подумал, что войду в дверь, а ты усадишь меня и объяснишься, но нет". Он посмотрел на меня. "Как обычно, ты пытаешься скрыть это, как фантики от конфет под кроватью, когда тебе было десять, и трехдневное отстранение от занятий, когда тебе было тринадцать". Его слова затихли еще больше, но я почти вздрогнула от того, как больно было моим ушам. "Ты никогда не удивляешь меня, не так ли? Есть правильный и неправильный способ делать вещи, Эмери. Почему ты всегда поступаешь неправильно?"

Это был палка с двумя концами. Он задавал вопросы, на которые хотел, чтобы я ответила, но что бы я ни сказала, это было бы неправильно. В любом случае, я была готова к этому.

"Почему никогда ничего не делается так, как я тебя учил?" — давил он. "Неужели ты настолько тупая, что не можешь научиться?"

Вилка двигалась быстрее, зачерпывая все больше еды и поднимаясь к моему рту, зубцы вонзались в мои губы, когда я открывала их как раз вовремя. Мой рот наполнился едой, и я не успела проглотить достаточно быстро, как в него затолкали еще больше.

"Мертвые родители", — пробормотал он. "Бабушка, которая не хочет умирать. Сестра-неудачница…"

Уронив мое запястье, он зажал в кулаке воротник и поднялся на ноги, увлекая меня за собой. Я уронила вилку, услышав, как она стукнулась о тарелку, когда он прижал меня спиной к стойке.

Я жевала и глотала. "Мартин…"

"Что я сделал, чтобы заслужить это?" — оборвал он меня. "Все эти якоря тянут меня вниз? Постоянно. Постоянный груз".

Дерево впилось мне в спину, когда мое сердце пыталось вырваться из груди.

"Ты хочешь навсегда остаться обычной?" — процедил он, хмуро глядя на меня зелеными глазами моей матери и блестящими темно-каштановыми волосами моего отца. "Ты не умеешь одеваться, не можешь поправить прическу, не можешь завести друзей и, похоже, не можешь сделать ничего впечатляющего, чтобы помочь себе поступить в хороший университет".

"Я могу поступить в хороший университет", — пролепетала я, прежде чем смогла остановить себя. "Мне не нужно плавание".

"Тебе нужно то, что я говорю тебе, что тебе нужно!" — наконец-то выкрикнул он.

Я инстинктивно подняла глаза к потолку, опасаясь, что бабушка может нас услышать.

"Я поддерживаю тебя". Он схватил меня за волосы одной рукой, а другой ударил меня по голове.

Я задохнулась, вздрогнув.

"Я хожу на учительские конференции". От очередной пощечины моя голова дернулась вправо, и я споткнулась.

Нет.

Но он оттащил меня назад за волосы. "Я ставлю еду на стол". Еще одна пощечина, словно укус осы по лицу, и я вскрикнула, мои очки полетели на пол.

"Я плачу за ее сиделку и лекарства". Он снова поднял руку, и я струсила, прикрываясь своими руками, пока он бил снова и снова. "И это благодарность?"

Слезы наполнили мои глаза, но как только я смогла перевести дыхание, его рука снова опустилась.

И снова. И снова. И снова.

Стоп. Я хотела закричать. Я хотела закричать.

Но вместо этого я стиснула зубы.

Я шипела от боли, я морщилась и трусила.

Но я не плакала. Больше не плакала.

Только после того, как он ушел.

Он снова схватил меня за воротник, крепко сжал его в кулак, ткань натерла мне шею. "Ты вернешься, — дышал он мне в лицо, — ты извинишься и вернешься в команду".

Я не могла встретиться с ним взглядом. "Я не могу".

Он снова швырнул меня в стойку и отступил назад, расстегивая ремень.

В горле у меня встал комок. Нет.

"Что это было?" — спросил он. "Что ты сказала?"

Злость исказила его лицо, кожа кипела от ярости, но ему это нравилось. Он постоянно жаловался на бабушку и на меня, плевал мне в лицо о том, какая я обуза, но на самом деле он не хотел, чтобы я уходила. Ему это было нужно.

"Я не могу", — прошептала я, не в силах сделать больше, потому что мой голос сильно дрожал.

Он выдернул ремень из петель, и я знала, что сейчас произойдет. Не было способа остановить это, потому что он не хотел этого.

"Ты сделаешь это".

Я стояла на полпути между желанием заплакать и желанием убежать. Если я заставлю его потрудиться, наказание будет только слаще для него. К черту его.

"Не сделаю".

"Сделаешь!"

"Я не могу носить купальник из-за синяков!" выпалила я.

Он сделал паузу, пояс болтался у него в руке, и я даже не слышала его дыхания.

Да.

Вот почему я бросила плавание. Мое лицо было не единственным, о чем приходилось беспокоиться, чтобы люди не увидели. Моя спина, мои руки, мои бедра… Люди не были глупыми, Мартин.

Я почти хотела поднять глаза, чтобы увидеть, что — если вообще что-то — отразилось на его лице. Может быть, беспокойство? Чувство вины?

Что бы он ни чувствовал, он должен был знать, что мы не вернемся после этого. Теперь все было по-настоящему. Независимо от извинений, подарков, улыбок или объятий, я никогда не забуду, что он сделал со мной.

Так зачем останавливаться сейчас, верно, Мартин?

Вынырнув, он схватил меня за запястье и с рычанием швырнул меня на стол. Я зажмурила глаза, согнувшись пополам, ладони и лоб встретились со столешницей.

И когда раздался первый удар, я боролась со слезами.

Но я не могла бороться с криками, вырывавшимися из моего горла, когда ремень приземлялся снова и снова. Теперь он был зол и бил сильнее, чем обычно. Было больно.

Но он не стал сопротивляться. Он знал, что я была права.

Я не могла носить купальник.

После его ухода я еще некоторое время лежала, содрогаясь от боли, пронизывающей спину.

Боже, просто сделай так, чтобы это прекратилось.

Я застонала, когда сдвинулась с места, поблагодарив, что не закричала, и потянулась, взяла свой мобильный телефон и повернула его, чтобы увидеть на экране все еще спящую бабушку.

Слезы повисли на уголках моих глаз.

Она просыпалась все реже и реже, так что скрывать от нее это дерьмо становилось все легче. Слава Богу.

Его душ работал наверху, и он еще долго не вернется вниз. Завтра мы проснемся, молча пройдем мимо друг друга, прежде чем отправиться на работу и в школу, а он вернется домой рано днем и для разнообразия приготовит нам ужин. Он будет нежен и тих, а потом за столом заведет разговор об экскурсии в колледж, который меня заинтересовал, чему он обычно не потакал и не собирался потакать к тому времени, когда должна была состояться поездка на выходные. Я могла дышать в течение недели, прежде чем поняла, что новизна наших "замечательных отношений между братом и сестрой" пройдет, и он снова готов к рецидиву.

Как наркоман.

Как больной.

Но сейчас я не знала. Эта неделя была плохой. Между этой и прошлой неделями было меньше передышки.

В оцепенении я нашла свои очки и медленно убрала беспорядок, который мы устроили, помыла посуду и убрала все остатки еды, после чего выключила свет и взяла свою сумку.

Я сунула телефон в сумку, но когда я обогнула лестницу и сделала первый шаг наверх, я остановилась.

Она все еще спала. Возможно, до конца ночи. Я могла наблюдать за ней по телефону из любого места.

Но я не должна была уходить. У меня болела спина, волосы были в беспорядке, и я все еще не переоделась в свою форму.

Но вместо того, чтобы подняться и закончить домашнее задание, я отступила назад, как на автопилоте. Подхватив туфли, я выскользнула за дверь и побежала, даже не остановившись, чтобы надеть кроссовки. Дождь хлестал меня по волосам, одежде и ногам, мои босые ноги попадали под дождь на тротуаре, когда я мчалась обратно по улице, за угол и в сторону поселка.

Мне было все равно, что я оставила ее окно открытым. Она любила дождь. Пусть слышит.

Мне было все равно, что моя сумка, книги и домашнее задание, скорее всего, промокнут.

Свернув направо, я увидела впереди зарево площади и остановила бег, чтобы наконец-то отдышаться. Я делала вдох за вдохом, прохладный воздух в моих легких и дождь, прилипший к моей одежде, почти заставили меня улыбнуться.

Впереди светилась вывеска кинотеатра, и я еще не успела прочитать слова, как поняла, что там всю ночь идет марафон монстров. Конг, Франкенштейн, Муравьи-убийцы, Муха…

В октябре кинотеатр закрывался только с восьми утра до полудня для уборки и пополнения запасов, а остальные двадцать часов в день показывали новинки и старые любимые фильмы. Что-то вроде месячного фестиваля ужасов.

Подбежав к билетной кассе, я надела туфли, которые уже насквозь промокли и болтались, и полезла в сумку, вытащив немного денег.

"Просто дайте мне пропуск на всю ночь", — сказала я девушке, просовывая смятую десятку через маленькое отверстие.

Я не буду здесь всю ночь, но я могу быть здесь столько, сколько захочу, по крайней мере.

Схватив свой билет, я поспешила внутрь и, миновав киоск, направилась наверх, к третьему кинотеатру.

Быстро шагая, я открыла двери, оглядываясь по сторонам на случай, если брат узнает, что я ушла, и последует за мной, а затем, соскользнув с сумки, направилась по проходу. На экране закричало какое-то животное, и я быстро опустилась на сиденье, оглядываясь вокруг, чтобы убедиться, что я в безопасности.

Я не только была в безопасности, но и была одна. Здесь не было никого, кроме меня.

Я немного расслабилась.

Это был будний день и школьный вечер. Логично, что место будет пустым. Хотя было странно, что они все еще показывают фильм, даже если никто не купил билет.

Я поставила сумку на пол, залезла внутрь, поблагодарив, что содержимое было сухим, и достала телефон, чтобы еще раз проверить, как там бабушка.

Она все еще лежала в темноте на своей кровати, монитор в комнате непрерывно пищал и не вызывал никаких тревог. Иногда я беспокоилась о том, чтобы оставить ее наедине с Мартином, но ему действительно не хотелось возиться с ней больше, чем нужно.

Я сжала телефон в руке и откинулась на сиденье, морщась от боли, о которой забыла, когда подняла глаза на экран и увидела Годзиллу.

Маленькая улыбка появилась в уголках моих губ.

Мне нравится Годзилла.

И не успела я опомниться, как съела попкорн и сидела, уставившись на экран, приковав взгляд к каждому кадру, пока мой брат исчезал, школа исчезала, Уилл Грейсон исчезал, а класс литры исчезал.

Потому что "Годзилла" была великолепна.

А от "Лолиты" у меня болела голова.