Глава 13

Глеб Седов

Да зачем я держу ее? Почему? Пусть бы уматывала куда угодно, хоть в свой ад, из которого выползла. И детей я же не люблю. А этих двух выродков, заточенных под проблемы, ненавижу вдвойне. Так почему мне захотелось пойти и посмотреть, спят эти ироды или нет? Какая сила толкнула бродить по дому ночью, только для того, чтобы увидеть пускающих пузыри Оменов. Есть этому объяснение? Может быть губы у плюшки отравленные? Выделяют какой-то яд, превращающий самодостаточных мужиков в слюнявых кретинов. И ведь умилился же я, увидев девчонку в мультяшной пижаме, даже желание подавил подоткнуть ей одеяло. Черт. Ну на кого же похоже это исчадье? Хотя, сейчас она скорее напоминает взъерошенную фантастическую птичку. Розовые волосики встопорщились, разметались по смешной подушке, к которой уши заячьи зачем – то пришиты. И ногти эти не детские. Плюшка была права. Завтра же поеду и размотаю этот гребаный салон красоты, и криворуких стилистов изуродовавших мерзкое исчадье, обряженное в смешную пижаму. А пацан как бревно дрыхнет, даже не шелохнулся ни разу, пока я как маньячелло рассматриваю спящую малявку.

– Вовку не надо трогать,– бас Вари прозвучал в тишине спящей комнаты, превратившейся в детскую каким-то совершенно волшебным образом, как удар в литавры. В моем доме не должно быть детских, это какой – то перфоманс, ей-богу. Но эти вот звездочки светящиеся, приклеенные к дорогой краске на стене, и розовые дурацкие плакатики с доходягами неопределенного пола, приклеенные звездатым скотчем, говорят о том, что особняк захватили колонизаторы, пострашнее инопланетных.

Я вздрогнул и предпринял попытку смыться. Застыл с подушкой в руке, которую подобрал с пола, похожий на душегуба – душителя.– Хлебушек, ты чего пришел?

– Не знаю,– честно ответил я.

– А я знаю,– улыбнулась мелкая поганка.– Ты просто соскучился.

– С ума сошла? По кому? Я пришел удостовериться, что вы не минируете дом,– чувствуя себя полным придурком хмыкнул я, бросив подушку в нахаленка. – А почему твоего братца нельзя трогать?

– Ну…– как – то неопределенно прогнусила личика сатаны. Я дернул на себя одеяло, под которым должен бы был спать ушастый, и непонимающе уставился на груду подушек, умело выложенных в форме тела.

– И где Кулибин? Надеюсь не усовершенствует бассейн –прошептал испуганно.

– Он проект делает школьный. Не успел, а двойбан не охота схватить. А мама нам запретила по дому шляться. Вот и… Дядя Хлебушек, а у вас есть невеста? – вдруг ни с того ни с сего выдала вопрос Варвара, заставив сменя вздрогнуть от плохого предчувствия.

– Кому и кобыла невеста,– ответил девчонке голосом дворника Тихона из бессмертного творения Ильфа и Петрова. Она, судя по взгляду, которым меня пронзила, шутку не оценила. Фыркнула, как лошаденка, явно сочтя меня умалишенным. – Нет у меня невесты, что ты опять задумала, исчадье?

– Меня Варя зовут.

– Я учту на будущее, – надо же, мелкая, а характер железный. Не свернуть. Выпятила вперед губу, как мать ее. Только Плюшка как пластилин, а в малявке явно гудят другие гены. И от чего – то я злюсь, что в ней течет кровь какого – то придурка со стальным характером. И почему мне не плевать? Черт знает.

– Вам срочно нужна невеста. Вы злой такой, потому что одинокий,– выдала девчонка.-Альбертовна сказала, что та Бастинда в красных туфлях, которую Вовка вырубил, была ваша жена. Глупый вы, Хлебушек, большой, но как ребенок. Вот наша бы мама была вам хорошей невестой, как принцесса заколдованная. А вы на ведьме обженились. Так только Иванушки дурачки делают.

– Принцессы заколдованные не бывают толстыми и с прицепом. С двумя прицепами. Это какая – то принцесса грузовик получается, – из моей глотки вырвался истерический гогот. Господи, ну что я за кретин? Девчонка же просто ребенок, а меня несет по кочкам. Может она не так уж и не права, ну, что я Иванушка Дурачок. А Альбертовне надо вырвать язык, чтобы не забивала детям и без того пустые черепушки ерундой.

– Мама красивее всех на свете,– сжала кулачки Варюша, обиженно насупив бровки. И я испугался ее взгляда, в котором явственно прочел, что жить мне осталось считанные минуты. Но все равно начал приближать аутодафе, не в силах замолчать, загибаясь от странного, неясного чувства, которого ранее не испытывал никогда. И которое пока еще не смог определить.

– Поэтому от нее ваш папаня-дракон сбежал. Или кто он был? Космонавт, летчик, полярник?

– Он был мамонт. Мама так Зайке сказала, а я подслушала,– хихикнула малышка, но вдруг всхлипнула и сморщилась, собираясь зареветь. – Наш папа умер, вот так. И мы с Вовкой подумали, что вы…

Я не успел ответить. Дом содрогнулся от грохота, похожего на рев сходящий с горы лавины. Мое внимание привлекло какое – то движение за окном. Я уставился на струю воды за стеклом, уходящую в небо столбом и онемел, увидев пацана, пролетающего за окном в одних трусах с супергеройской символикой и разодранной маечке, развевающейся на ветру лохмотьями. Глаза у Вовки были похожи на пятаки. Но чумазая физиономия светилась восторгом.

– Из под контроля вышел проект,– восторженно гаркнула личинка сатаны. И я понял, что ночь мне предстоит бессонная.

– Напомни мне, девочка, мы на каком этаже сейчас? – сдавленно прохрипел я. И в это время погас свет, погружая дом в кромешную тьму.

– Меня Варя зовут,– фыркнуло исчадье.

– На втором,– наконец смог я выдохнуть. Голос девчонки привел меня в чувства и я сорвался с места, как сайгак, пытаясь вспомнить на ходу хоть одну молитву, которых никогда и не знал. Бежал, перепрыгивая через три ступеньки на ощупь, рискуя переломать ноги. С детства не бегал вот так, сломя голову. Пацан убился, наверняка. Замучаюсь доказывать, что я не верблюд. На хрена я приволок в дом всадников апокалипсиса? Выскочил на крыльцо и онемел, рассматривая некогда ухоженный силами наемных дизайнеров, двора. Собственно, двора больше не было. Мне показалось, что я стою посреди моря. Вода залила все пространство и теперь блестела в свете луны и аварийного освещения.

– Вовка! Господи, Глеб! Помогите! – плюшка уже металась в глади воды, похожая на… Черт, тонкая ткань ночной сорочки облепила ее тело, и в полумраке она была… Черт, она была… Надо попытаться снова начать мыслить.

– Глеб, умоляю. Найдите моего сына,– прохныкала чертова баба, а я даже ответить ей не мог сейчас, потому что во рту пересохло так, что язык прилип к небу. Захотелось встать на карачки, напиться из озера, и превратиться в козленочка. Хотя, я в него давно уже… Не важно. – Да не будьте же вы в конце – концов задубевшим мамонтом,– простонала Параша. – Хоть на время станьте человеком.

– Как ты меня назвала? – прохрипел я, бросаясь в чертов омут с головой. Влез по пояс в мокрую жижу, похожую на болотную трясину, надеясь, что меня засосет на смерть. Но ведь ее слова ничего не значат? Может она всех своих трахарей зовет мамонтами. Мало ли какие фантазии у девки.

– Быстро на крыльцо, не хватало еще лечить тебя потом – приказал этой дуре, собираясь нырять. Да не думал я сейчас о ее здоровье. Ни о чем не думал, кроме круглого зада Параши, обтянутого грязной тканью, и груди. И талия у нее, оказывается есть, а бедра крутые, как два холма. Кто бы сказал неделю назад, что я стану ковыряться в грязи в поисках мелкого разрушителя, я бы тому в лицо рассмеялся. Встал на карачки и начал ощупывать руками то, что когда – то было газоном. Завтра схожу с дурищей в полицию, и точно вышибу эту чокнутую семейку. Клянусь всеми святыми. Сплюнул грязь, скрипящую на зубах, пытаясь посчитать клятвы которые дал себе в последнее время. Выгляжу я наверное сейчас словно хряк, вывалявшийся в грязи. Мамонт, блин, ушастый.

– Дядя Хлебушек, вы чего тут? – появилась на крыльце рядом с бледной матерью Варя, и теперь с интересом рассматривал мой позор, прищурив глазища.

– Варя, Вовка… Его нет, – прорыдала Прасковья, громко. – Он наверное…

– Да в кухне он, пирожки жрет,– фыркнуло мелкое исчадье.– Чего ему будет то? Говорит не помнит, как там оказался. Вроде в окно влетел открытое, Гарри Поттер, блин. Но это не точно. Ой,– увидев мой взгляд пискнула девчонка и юрко исчезла в недрах темного дома, словно ее и не было.

Я выпрямился в полный рост, чувствуя, что еще немного и меня от злости разорвет. И похож я сейчас был на гряземонстра. Сорвался с места, вопя что – то нечленораздельное и ломанулся в кухню.

– Нет, он же ребенок,– неслась за мной Плюшка. – Я сама его накажу.

– Уши, сначала я ему оторву его локаторы, а потом… А потом я с тобой знаешь что сделаю? – прорычал, загибаясь от яростного желания схватить эту дуру в охапку, и нажраться торта до оскомины. Страх за мальчишку отступил. Пришло что – то дургое, более пугающее, абсолютно иррациональное. Яростное, каким – то болезненное возбуждение, пронзающее все тело с макушки до пяток. Чертова баба в гребаной тряпке, ненавижу. Они не нужны мне. Не нужны. Замер как вкопанный, рассматривая Парашу, жмущуюся к стенке. -Я знаешь что сделаю? Я в ванную, короче,– заметался глазами в поисках чего нибудь очередного, с чем можно срастись.

– Спасибо. И простите нас. Запишите там на мой счет убытки,– прошептала Прасковья.

– Умоляю, уйди, а то я за себя не ручаюсь, – взмолился, чувствуя, что нижний этаж у меня гудит так, что скоро от давления сорвет крышу.– Хотя нет, стой. Ты всех своих мужиков называешь мамонтами?

– Вы не мой мужик и никогда им не были,– тихо прошептала Плюшка, исчезая в темноте, словно призрак. Господи, дай мне сил.

– А знаешь, ты права. Завтра сходим в полицию и валите на все четыре стороны,– крикнул я ей вслед.– Я подпишу документы на увольнение. Любые. И ты мне ничего не должна. Просто исчезните из моей жизни.

– С удовольствием,– вредно отозвалась темнота.

Прасковья

Я переоделась, почувствовала себя увереннее и кипя злобой, направилась искать сына. Этот мелкий обормот сегодня укоротил мою жизнь еще на несколько лет. Права была Зайка, хотя ее методы воспитания всегда казались мне слишком радикальными. Но идея выпороть юного мальчика – гения, теперь не выглядели такой уж плохой. Мне казалось, что меня разорвет сейчас, и виноват в этом маленький ребенок? Какая глупость, зачем я вру себе? Я злилась сейчас не на сына, а на проклятого Мамонта. Наглого, беспардонного, кусачего. Это он виноват в том, что моя жизнь похожа на страшную сказку. Губа отозвалась щемящей болью, а в груди закрутились, заскрипели ржавые шестерни, замершие там семь лет назад, и вдруг ожившие. Он прав, этот гад. Нам совершенно противопоказано быть рядом. Абсолютно. И дети только мои. Им не нужен ненавидящий их мужик. Который никогда и не смог бы стать нормальным отцом. Такие, как Седов, просто априори не умеют любить.

Вовка и вправду сидел в кухне, вяло жевал румяный пирожок, созданный кулинарным гением Альбертовны и всхлипывал, сжавшись словно маленький воробышек. Из рваной раны на лобике мальчишки тела кровь, прямо на выпечку. Увидел меня, словно фурия, влетевшую в кухню, и испуганно поежился. Его вид мне не понравился от слова совсем. Ребенок явно пребывал в шоке, судя по застывшему пустому взгляду.

– Ма, я случайно. Я же нет знал, что там труба от бассейна. А она под давлением видимо была. Ты не ругай меня. И так голова болит,– хныкнул ребенок, прямо на моих глазах бледнея как полотно. Он вдруг выронил недоеденную выпечку и начал сползать со стула на пол.

Ругать? Да я, казалось, умираю от ужаса. Застыла, словно парализованная, забыв обо всем на свете.

– Ма. Надо Хлебушка звать,– испуганно пробасила Варюшка.

Моя дочь оказалась гораздо умнее и сильнее своей дурной матери. Нет, она не побежала никуда, просто открыла рот и издала такой трубный рев, что меня наконец отпустил липкий ужас из своих объятий, встряхнул и привел в адекватное состояние. Я бросилась к моему мальчику, упала на колени пред ним и …

– Не трогай, – громом прозвучал над моей головой рев мамонта, похожий на иерихонскую трубу, оповещающую о всех карах вселенной. И если бы я не была в состоянии близком к истерике, то могла бы поклясться, что великолепный, самый умный и нахальный Глеб Егорович пребывает в состоянии пограничном между паникой и растерянностью. Но никогда в жизни чертов Огр бы не признался в своей беспомощности. – Я сам. Чего встала, двери открывай. Эй, Параша, мать твою! Ау, ты здесь? – заорал Седов. – Машину водить умеешь?

– Плохо, а сейчас вообще не смогу,– простонала я, – может скорую вызвать?

– Они сюда ехать неделю будут на своих колымагах, – рыкнул мамонт, прижимая к себе обмякшего Вовочку.– Ключи тащи, я поведу. Хотя, я тоже так себе водитель. Чего встала? Ну!!! Борисыч в соседнем поселке. Разбудим коновала, черт с ним, старым псом.

– Может все таки…

– Я тебя сейчас съем, или загрызу, еще не решил. Ты чего замерла? Булки бери свои толстые в лапы и бегом. Если с этим, с… Если исчадье откинет майку, я тебя вы…, корче… это, – судорожно гаркнул начальник, и я ему поверила безоговорочно. Метнулась к ящику с ключами, спрятанному в небольшой нише в прихожей. Связок там была сотня. С брелоками автосигнализации штук десять не меньше. Я ухватила первый попавшийся ключ с логотипом известной фирмы и бросилась за громко топающим мужиком, который сейчас был похож на сметающего все на своем пути бизона. Вовка мотался в его лапах, как сломанная кукла, и мне казалось, что я сейчас упаду от тягучего ужаса, страха за любимого малыша.

–Больно, – прошептал мой любимый мальчик, когда мамонт нехотя положил его мне на колени. Щека всегда ядовитого мужика дернулась, и в глазах появилась несвойственные ему паника и жалость. Но сейчас мне было все равно. Главное мой ребенок, слабо шепчущий какие – то глупые извинения. Да пусть он бы перевернул мир, сейчас я простила бы ему даже это.

То, что Седов так себе водитель оказалось сильным преувеличением. Я молилась всем богам, когда огромный джип, ключи от которого я имела неосторожность взять, мотало по сухому совершенно асфальту, как припадочного. С водительского сиденья неслись такие фразы, что составитель словаря нецензурной лексики наверняка загнулся бы от зависти, услышь хоть один словесный оборот. Вовка спал, тихо сопя, а я дышала через раз прислушиваясь к прерывистому дыханию моего сына.

– Я говорил, что из меня водитель, как из говна пуля? Зачем ты пустила меня за руль, женщина? – прорычал несносный мужлан, который сейчас казался мне небожителем, паркуясь у скромного дома, погруженного в безмолвную дрему. Мамонт выскочил из машины, и только сейчас я заметила, что на нем нет даже футболки. Его голый торс в ночном мраке казался высеченным из мрамора. И дурацкие шорты, из которых торчали мускулистые волосатые конечности, странно смотрелись в совсем нелетней ночи. Но он не замечал холода, колотя в калитку пудовыми кулачищами. И я вдруг поняла, что с моим сыном все будет хорошо. Вот именно в этот момент, я вдруг осознала, что значит быть слабой женщиной. Прижала к себе свое сокровище, вспоминая как вот так же качала маленького мальчика, совсем одна.

– Отдай мальчишку,– сильные руки выхватили сына из моих объятий. Бесцеремонно и властно. И я не стала противиться. Уставилась на благообразного дяденьку, облаченного в полосатую пижаму, очки в тонкой оправе и какую то идиотскую шапку, нахлобученную почти до самой бородки клинышком.– Борисыч, что встал как пень? Ты лепила или где? Лечи исчадье, вот прям тут,– заорал Седов на заспанного дезориентированного мужчину, так, что с него слетела дурацкая шапка.

– Когда Альбертовна притащила тебя десятилетнего, я сразу понял, что не сдохну спокойно,– хмыкнул дядька,– вот ровно в тот самый миг, когда ночью двадцать лет назад мне чуть не вынесла дверь хрупкая испуганная женщина. С тех пор я храню в доме шовный материал, анестетик и иглы.

– Я интересуюсь, вечер воспоминаний окончен, или мы нальем по бокальчику, закурим сигары и ты вспомнишь свою бурную юность? – ощерился Седов. Мне стало страшно, но Борисыч и бровью не повел.

– Слушай, тут и волос не нужно,– задумчиво хмыкнул доктор, рассматривая моего сына в тусклом свете непогашенных фар.– Это же объект? Так я тебе скажу, ни банка, ни мазок мне не нужны, чтобы установить твою причастность к созданию. И так ясно, что …

– Рот закрой, – зарычал мамонт.– Зашей Омену лобешник и рот себе, старый пес.

– Не поняла, каких волос? Какой объект? Ты что, собирался без моего ведома что – то с моими детьми делать, подонок? – икнула я, чувствуя, как у меня дрожат колени, а в груди растет ком страха смешанного с яростью.

– Ну вы тут разбирайтесь. А я зашью рану. Не хорошая она, – хмыкнул доктор, выхватил Вовку из рук мамонта и растворился в ночи, пахнущей сыростью и проблемами.

– Параша, только без рук,– выдохнул Седов, когда я подлетела к нему сжав кулаки.– Я просто решил, что…

– Что, что? – сквозь зубы процедила, борясь с головокружением.

– Что ты такая дура, что родила детей от мамонта. Глупость, правда?