Глава 14

Глеб Седов

– Абсолютная,– фыркнула Плюшка, но я отчего – то не почувствовал облегчения. Наоборот, меня затопило разочарование. Я был готов к другому ее ответу. Но на ее физиономии сейчас была нарисована такая обида. Странно, я опять что – то не то сделал? Или сказал? – Конечно же я бы не стала рожать от наглого подонка, которого не люблю. Вы это хотели услышать? Это единственная правда, которая вам нужна? Ведь так? Близнецы не ваши, если это вас волнует.

– А от кого же ты бы плодиться стала? – мне сейчас вот захотелось сгрести ее за шкирку и встряхнуть эту мелкую зловредную нахалюгу, снова закусившую свою чертову губу. Черт бы ее побрал, вместе с ее наглыми глазами, чужими детьми, моим разочарованием и… Я понял, что чувствую сейчас, и это мне не понравилось. Меня душила черная, ослепляющая, сверхъестественная ревность. Но ведь это же безумие. Нельзя ревновать того, кого не любишь… Это абсурд. Я не мог же…– А понял, торт был не один.

– От самца человеческого рода, по крайней мере,– голос Пани задрожал, и мне показалось, что воздух исчез, словно в черную дыру затянутый.– Слушайте. Почему как только мне начинает казаться, что вы еще не совсем безнадежны, вы снова превращаетесь в козла?

– Ты уж определись, козел или мамонт,– зарычал я, больше не в силах бороться с горячим желанием заткнуть мерзавку. Чертова баба затрепыхалась в моих руках и попыталась лягнуть меня, но я был настороже.

– Пусти,– пропищало это недоразумение,– что ты себе позволяешь? Я не…

Я ей не дал договорить, просто вжал в себя, впился в ее гребаный рот губами, и провалился в какой – то совершенно безумный вихрь удовольствия, не обращая внимания на кулачки стучащие меня в грудь. И эти удары становились все реже, с каждой секундой одуряющего сумасшествия.

– Ты… – выдохнула Параша мне в рот. Посмотрела прямо в душу своими ведьмячьими зенками. Обмякла, повисла в моих объятиях, словно сдаваясь. Черт, как у нее получается делать так, что я чувствую себя реально козлом? Нет, даже не козлом – козлищей.

Я разжал, сведенные судорогой руки. Господи, да что творится со мной? Может психиатра посетить? Пусть мне сделают лоботомию, а не вот это вот все.

– Ну что? Сейчас я был похож на человека по ощущениям, детка?– зло прохрипел, отталкивая ее от себя. Да, она права, зверем быть проще. Спросу меньше. С чего я вообще поплыл? Дети ее не мое дело, И она, эта дура, которая сейчас, кажется готова была меня растерзать.– Или тогда, когда ты зоофилка. И тебе больше нравятся рогатые парнокопытные? Тогда, велкам. Ох, прости, я совсем забыл, ты же даешь только мамонтам, предварительно как хавронья, вымазавшись в креме – чииз? Вспомни, куколка, как ты слизывала с меня эту сладкую гадость семь лет назад, тогда я не был тебе так отвратителен? Твой язык исследовал меня с головы до ног. Ну же, куколка. Сколько же мамонтов у тебя было? Даже не знаешь, наверное, кто отец антихристов. Тоже мне, шлюха непорочная.

Она вдруг встрепенулась. Я даже среагировать не успел, щеку обожгла пощечина. Шрам загудел, отдаваясь старой болью, которая меня отрезвила. Прасковья уставилась на меня, ожидая реакции. Но страха в ее лице я не увидел. Наоборот – боевую решимость, злость, обиду, черте, что еще. Что – то такое, что выбило из меня остатки разума.

– Меня от тебя тошнит,– выплюнула Параша.

– Это от того, что крем был жирный.

– Правильно,– ехидный голос Борисыча прозвучал словно в вакууме, потонул в треске электричества, возникшего между мной и этой фурией.– Мальчику как раз сейчас именно вашу драку надо было увидеть. Ему после травмы очень нужны сильные эмоции.

– Дядя Глеб, вы что обидели маму? – тонко спросил мальчик, закутанный в одеяло. Я посмотрел на ребенка, стоящего рядом с Борисычем. В глазах плыли яркие красные круги, доводящие до белого каления. Сейчас у меня было желание просто сесть в чертову колымагу и свалить позорно поджав хвост. Ну, по крайней мере у меня нет детей. Что я себе напридумывал?

Посмотрел, как Прасковья грузится в машину, прижимая к себе бледного сына и только теперь почувствовал, что задубел, как проклятый, вмерзший в льдину мамонт, мать его за ногу.

– Борисыч, чего я должен? – глянул на доктора, задумчиво трущего переносицу.

– Даже не знаю, что сказать, Глебка. Придурок ты,– хмыкнул доктор, поднимая с земли свою шапку. – Вот сколько лет тебя знаю, никогда не думал, что мозг у тебя с орех.

– Ты берега то не путай,– устало прорычал я, так просто, для острастки. – Денег сколько, скажешь. А за языком следи, а то ведь я разозлюсь.

– Ой, как страшно,– фыркнул чертов коновал, почесав бородку.– Мальчику покой, завтра заедешь ко мне, покажу кое-что интересное. Попробуй только не явиться, я позвоню Альбертовне. А деньги свои, засунь себе…

– Хорошо,– пообещал я, просто чтобы лепила отстал. И тут же забыл о своем обещании.

Прасковья молчала всю дорогу. Пела что – то своему ушастому, а меня игнорила, словно пустое место. Чувствовал я себя паршиво, выглядел наверняка тоже.

Начало светать, когда я припарковал джип на подъездной дорожке дома. Прасковья дремала на заднем сиденьи, прижав к себе сына.

– Дайте ребенка,– сказал я шепотом, перехватывая из рук женщины легкое детское тельце,– не хватало еще, чтоб вы уронили мальчишку.

– С чего бы это? Сама донесу. Своя ноша не тянет. Не утруждайтесь.

– Слушай, Параша. Я там наговорил лишнего. Извини, это нервы. Ну и ты сама, конечно, тоже… Завела меня, – ни с того ни с сего сорвались с моего языка совершенно несвойственные, незнакомые мне слов извинений. Я уж и не помню когда у кого – то прощения просил.

– Знаете. Прощать мне вас не за что. Вы ведь правду сказали. Точнее, это ваша истина,– устало улыбнулась Прасковья, скривив свои розовые губы, пахнущие малиной.– Вы и так очень много внимания уделяете мне и МОИМ детям,– выделила она голосом слово «МОИМ».– Так что я еще благодарить вас должна.

Надо же, нахалка. Она ведь сейчас ставит меня на место вот так, запуская свои лапы в мою душу. Такая миленькая, смиренная горгона. Эдакая страдалица, мать ее. Я значит перед ней расстилаюсь, а она меня еще больше втаптывает. Мерзавка.

– Хотите совет? – чувствуя что завожусь, прокаркал я, выхватывая у чертовой бабы из рук спящего ребенка. Хотя, мне показалось, что он один глаз приоткрыл на миг. И теперь просто притворяется. Что еще ожидать от исчадья, рожденного толстой дьяволицей не пойми от кого? – На вашем месте пацана я бы законопатил в военное училище, там бы его вымуштровали, у него бы сил на диверсии не осталось. А девчонку в закрытый пансион. Ей с такой матерью рядом нельзя расти. А то начнет тоже из тортов выпрыгивать.

– Вы не на моем месте. И никогда на нем не будете,– хмыкнула мерзавка, мрачнее как туча.

Конечно не буду, я ж не дурак детей заводить. Слава богу хоть тут пронесло, и антихристы не мои. Она же так сказала. А бабы обычно наоборот своих выродков стремятся на шею повесить. Так что она точно сказала мне правду. Черт, почему же я тогда чувствую то, что чувствую?

Я допер пацана до спальни, уложил в кровать, накрыл дополнительным одеялом, чтоб не замерз, поборол желание погладить его по голове. Что такое со мной? Может старею? Чертова баба, словно цербер наблюдала за моими действиями.

– Спать иди, нам скоро ехать в полицию,– вытолкал за дверь не сопротивляющуюся чертовку, еле стоящую на ногах. Оказывается даже посланницы преисподней уставать могут, да и нервы у них не стальные. – Вовку Альбертовна вымоет, когда он проснется, накормит и будет за ним ходить как привязанная, уж будь уверена.

– Глеб, спасибо,– вдруг прошептала Прасковья, подошла ко мне и клюнула в щеку своими мягкими губами. Шрам загудел от этого прикосновение посильнее чем от пощечины.– И прости меня.

– За что? – выдохнул я.

Прасковья

– За что ты просишь прощения, булка? – его губы совсем рядом. И черт меня подери, если я не мечтаю о том, что он снова меня укусит: до крови, до щемящей боли, до потери ориентации в пространстве, до оживления.

– За то, что сошла с ума, ах какая досада,– прохрипела я, и вдруг дотронулась до его щеки. Пальцы укололись о щетину, но мне показалось, что это высоковольтный разряд. Боже, что же я творю? Хотя, ни один высший разум не сможет дать объяснения моей глупости. Это ведь безумие. Мы настолько разные – две параллельные прямые, которые каким – то чудом все же пересеклись, вопреки всем законам вселенной.

–Это наверное какой-то вирус,– прошептал чертов мамонт.– Он летает в воздухе, и совсем скоро мы начнем кривляться до упаду в пляске святого Вита. Но пока этого не произошло…– сильные руки подхватили меня под ягодицы, так легко, словно это не я покупаю себе одежду размера супер сайз.– Только предупреждаю, вишенка, торта у меня нет.

– Ты все таки страшный придурок,– вырвавшийся из моей груди сыграл роль спускового крючка. Я взвыла, когда он впечатал меня в стену спиной. Но тут же забыла об еще не до конца зажившей ране, об осторожности, о том, что мы снова наступаем на те же грабли, что и семь лет назад.

– Нет, не здесь,– горячий шепот обжигал, но все же не до конца проникал в мое сознание, в котором бушевал ураган гормонов и огненного восторга.

– Не останавливайся,– исступленно проныла я.

– В доме дети, котлетка. Да и трахаться в коридоре негигиенично, ой, прости, я буду нежным. Обещаю, – слава богу, хоть у него в голове еще остались разумные мысли, хотя он конечно козел. Или просто для него то, что сейчас происходит просто очередной эпизод. Почему бы не попользоваться тем, что само плывет в руки? От этой мысли я начала задыхаться, дернулась, чтобы вырваться из плена гипнотического желания. И он это заметил.

– Ну уж нет, детка,– оскалил зубы, и я поняла, что мне по барабану, что он там думает. Что я имею право на то, что происходит сейчас. Это будет мой реванш, приз за семь лет добровольного целибата. И я сдалась. Просто обмякла в руках мамонта, со скоростью светового луча волочащего меня по дому в свою берлогу. А потом… А потом, пусть хоть трава не растет в выжженной пустыне, которую он снова оставит в моей дурацкой жизни.

– Куда? – прорычал яростный зверь, распаленный как разогнавшийся паровоз. Бросил меня на кровать, и, клянусь, облизнулся, глядя, как я пытаюсь отползти. Интересно, когда он успел избавиться от дурацких шорт и трусов? О боже. Боже. Дай мне сил. Смерч в мозгу сменился тягучей лавиной, разжижающей остатки разума.

– Глеб, а защита? – вяло пискнула я, загибаясь от желания, свившегося в животе словно тугая пружина.

– Я никому не позволю тебя обидеть пока я рядом,– промурчал хищник глупо, раздирая голыми руками толстую ткань джинс. Ухватил меня за бедра резко притянул к себе. Пружина лопнула, раздирая реальность, расцветая огненными шарами восторга. – Черт, какая ты сладкая. Даже не надо обмазывать кремом из торта, чтобы это понять.

– Я про другую защиту,– хныкнула я, но кто б меня слышал?

Его язык исследует мое тело, а я не дышу, не живу, не существую. Сосок пронзает боль, и я больше не могу сдерживать стон, несущийся из самых темных глубин моей мятущейся души. И когда он отстраняется, всего на миг, я готова молить о продолжении этой сладкой, такой обалденной муки. Продлении.

– Мамонт,– хриплю, загибаясь от разочарования, – не останавливайся.

– О нет, детка, я тоже хочу насладиться,– шепчет мне прямо в ухо. Играет, доводя до совершенного, идеального сумасшествия. Он огромен, нависает надо мной мускулистой горой. И его готовое к бою орудие прямо перед моим лицо, кажется огромным.– Ты не булка, ты мина замедленного действия,– шипит он, притягивая мою голову к торчащему колом члену. Я пробую его на вкус, одуревая от происходящего. Обхватываю губами и делаю несколько неуверенных движений, начиная схождение в мой персональный ад. Точнее свободное падение. Слушаю стоны, больше похожие на рев дикого животного, загибаясь от натуральной, не свойственной мне похоти.

– Хватит, или я … Не могу больше, что ты творишь? – резкий выкрик мужчины, словно выстрел. Он вдруг переворачивает меня как куклу. И теперь я снова перед ним на коленях, только больше его не вижу. Он сзади. И он владеет мной. Вскрикиваю от резкого проникновения, распирающего, растягивающего и понимаю наконец, что значит – восторг. Он заполняет меня резко, вбивается исступленно, вцепившись в мои волосы таким образом, что я могу только орать, выгнувшись в пояснице, но не двигаться. Орать от восторга, сотрясающего мое тело волнами судорожной радости.

– Чертова мина,– хрипит он, выпуская в меня струи обжигающей жизненной энергии. Это восхитительно, это… Это маленькая смерть, и мгновенное воскрешение. Седов рушится рядом со мной, подминает под себя… И мы снова сходим с ума. Раз за разом. Теряю связь с временем. И с реальностью. Все просто исчезает, остается только мамонт, владеющий мной и яростное блаженство.

Меня будит солнечный луч, пляшущий в воздухе, знаменующий новый день. Я не знаю сколько сейчас времени, зато чувство дежавю невыносимо. Тяжелая рука на моей груди, скомканные, разорванные простыни и саднящая боль между ног. Боже. Что я снова наделала? Выскальзываю из под огромной лапищи, растекшись жидкой ртутью. Дети наверняка уже меня искали. Что я скажу им? Где была? Моя одежда, точнее то, что от нее осталась, разбросана по спальне Синей бороды яркими лоскутами.

– Ты хотела сбежать, вишенка?– заспанный голос того, в чьих объятиях я умирала и воскресала каких-то несколько часов назад, заставляет меня замереть на месте.– Мне нравится, когда ты краснеешь и голая.

– Дети, они наверное потеряли меня,– всхлипнула я, пытаясь прикрыть руками то, что он видел во всех ракурсах сегодняшней ночью.

– Не ищут, я им сказал, что тебе надо выспаться, специально вставал с утра пораньше. Так что, не переживай. А сейчас, я снова тебя хочу, аж до звона в яйцах.

– Мне пора,– нервно хмыкнула я.

– Голая пойдешь? – приподнял бровь мерзавец, – простыню хоть возьми. Ну, подойди и возьми, вишенка.

– И возьму,– вредность все же победила мой мега разум. Я подошла к кровати и заметалась взглядом по руинам постели. Доступная простыня была одна и она лежала…

– Ну, детка,– мурлыкнул мамонт. Я сдернула с него кусок шелковой ткани, и зажмурилась, только бы не видеть глядящий в потолок огромный мужской орган. Черт, как же я все таки вынесла это? Господи, как он поместился в меня? И почему между ног снова мокро?– Ты великолепна, когда рдеешь щеками. Считай, часть твоего долга списана. Плюшка, ты мне… Господи, что я несу? Я хотел сказать… Ты мне…

– А ты, ты… Ну ты и подонок. Ты мне тоже нужен был сегодня только для здоровья. Стресс снять,– выдохнула я, запутавшись в простыне. Не стала дослушивать очередных издевок. Бросилась к двери, рискуя сломать шею запнувшись об смятую тряпку. Дура, ну чего я ждала? Что этот гад влюбится в меня? Дура, дура, дура,– проклинала себя, отсчитывая шагами ступени.

– Мы не договорили,– дикий рев подстегнул меня похлеще удара хлыстом.– Ты что, мною попользовалась? Чертова кукла. Не я, а ты?