Глава 18

— Я сейчас не могу разговаривать, у меня совещание совета директоров. Но после того, как я освобожусь, я тебе такое устрою, что мало не покажется! — рычит на меня муж в трубку.

Сам позвонил и сам же ругается, а через два часа самолично прибегает к нашей двери. Стучит, требует открыть.

— Немедленно удали это позорище из «Госуслуг», а то я тебя без трусов оставлю! У тебя даже работы нет. А у меня штат адвокатов. Ты думаешь, тебе удастся половину моей фирмы отхапать? Ага, жди! Чтобы отсудить Киру во время бракоразводного процесса, мне достаточно доказать, какая ты никчемная мать и что именно я способен обеспечить условия для ее жизни и развития. Я планирую для нее шикарное будущее от частного сада до обучения за границей. Жилищные условия, естественно, эмоциональная связь с отцом. Ну и моральный облик горе-мамаши способен содействовать вынесению решения суда. Думаешь, кому судья поверит быстрее? Истеричной безработной клуше? Или уважаемому бизнесмену?

Он приходит уже в третий раз. И требует, чтобы я вышла к нему. А я этого не делаю. Я боюсь, я расстроена, мне плохо, я одинока, я вымотана. И даже не думала, что он может быть таким гадким. Катаева буквально бомбит от мысли, что я его не слушаюсь. Он мечется из стороны в сторону по площадке и, кажется, способен напасть на любого, кто окажется поблизости.

А я действительно никак не реагирую на его требования вернуться в дом.

Ближе к концу своего монолога он привычно успокаивается, понимая, что перегнул палку. С ним просто американские горки. То вверх, то вниз. Его импульсивность пугает до чертиков. Я просто задыхаюсь.

— Эва, — теперь муж говорит тише, словно злость пробурлила, и под ним, будто под чайником на плите, выключили газ. Постепенно Богдан остывает, осознавая, что криками от меня ничего не добиться. — Сколько тебе еще нужно времени, чтобы все вернулось на круги своя? Я не желаю тратить свою жизнь на уговоры! Когда ты угомонишься? У тебя есть все, что хочешь! Миллионы баб мечтают оказаться на твоем месте! Чего ты хочешь? Что тебе купить? Позови мне Киру! Я хочу поговорить с дочерью. Я имею право с ней общаться!

Выпустив пар, муж уходит и оставляет возле двери пацана. Какого-то молодого охранника. Мы боимся выйти из дома. Мать причитает, уговаривая меня помириться с Катаевым. Кира ноет, что хочет гулять на улице. А мне плохо.

Словно пересохшая пальма, сжираемая солнечными лучами, я чувствую, как из меня потихоньку утекает любовь к собственному мужу. Я даже есть не могу, настолько мне не по себе от сложившейся ситуации.

Подглядываю через глазок за незнакомым парнем, сидящим на наших ступенях. Если начбеза я никогда не боялась, то тут прямо чувствую негатив и агрессию. Уверена, он считает меня неадекватной дурой, которая должна радоваться такому мужу и не отсвечивать. Звонить в полицию не вариант. Лысенко советовал просто игнорировать. Но я хочу на воздух. Мне надоело прятаться.

И я не знаю ни одного человека, у кого могла бы попросить помощи. А дальше меня словно благословляют высшие силы.

— Здравствуйте, Эвелина Евгеньевна. Как вы? — интересуется Замятин.

Если бы я знала, что я и кто, тогда, возможно, нашла бы ответ. Я неожиданно сильно рада его звонку.

— Добрый вечер. Я подала на развод. И была у того адвоката, чью визитку вы мне дали.

— А я боюсь лишний раз чихнуть, испытывая боль при вдохе и выдохе. Мне нельзя гамбургеры, водку и сигареты. А еще заставляют есть сыр, творог, и жевать ревень, так как они обогащены кальцием.

Не могу удержать усмешку. Второй раз за последнюю неделю именно он заставляет меня улыбаться.

— Вы в больнице?

— Нет, я в деревне у бабушки. Чтобы вы понимали, здесь из тех, с кем можно пообщаться, только коровы да лошади. Мой лечащий врач советовал мне побыть вдали от цивилизации, чтобы подлечить раны и успокоить нервы. Телефон берет слабо, и это чудо, что я смог дозвониться.

Привстаю на носочки и снова смотрю на противного мужика за дверью. Мне жутко от мысли, что он может попытаться войти.

Начинаю злиться на Давида за то, что он уехал, хотя обещал защищать нас до конца. Конечно же, я не имею права выкатывать какие-то претензии, его уволили, но, видимо, ситуация заставляет.

— Вы бросили нас, хотя до этого обнадеживали. Выходит, вы пустозвон, господин начальник службы безопасности. У меня за дверью какой-то чмошник в кепке, а вы с коровами прохлаждаетесь.

— В синей кепке?

— Да, кажется. Вам-то какое дело? — почему-то злюсь на него за то, что он не здесь. — Ладно, вешаю трубку, вы и так теперь чихать из-за меня не можете.

— Дима вам ничего не сделает, — начбез как будто старается дышать спокойнее, чтобы не делать себе больно. — Теоретически он работает на вашего мужа. Но фактически никогда не предавал меня, в отличие от тех, кого я раскидал, добравшись до физиономии вашего супруга. Видели, как я его разукрасил?

Я так и поняла, когда подглядывала в глазок, слушая вопли Катаева. У Богдана на лице тональный крем, особенно густо он лежит на правой щеке. Давид врезал вначале похитителям за нашу дочь, а теперь и гулящему мужу. Ну и кто тут настоящий мужик?

Тот, кто кичится своим богатством? Или тот, кто поступает по соображениям совести? Поэтому я решаюсь открыться.

— Мне страшно. Мы не можем выйти из дома. Это ужасно. Я вынуждена опасаться собственного мужа.

В телефоне повисает долгая пауза. Я почему-то думаю, что он решает, как бы от меня избавиться, но начбез поражает:

— Хотите приехать сюда? Здесь он вас вряд ли станет искать.