Глава 27

Обняв яблоню у крыльца и согнувшись пополам, никак не могу остановить приступ рвоты. Муж добил меня, уничтожил, практически убил. И весь мой организм выражает протест, проявляя высшую форму отторжения. Меня тошнит от отвращения, унижения и жалости к самой себе. Я не могу смириться с тем, что произошло с нашей семьей.

— До этого еще думала... — давлюсь словами, кашляя. — Внутренне даже немного надеялась, что, может быть, зря все это затеяла. Стыдно было мне за то, что с тобой сближаюсь, а Кира ведь его дочь, она любит папу, — реву в перерывах между позывами. — И ты правду говорил, что семью надо сохранять, пока есть возможность. И измены, наверное, не было, но только что… Он… он ударил меня, Давид. Из-за нее! — аж заикаюсь от обиды. — Из-за чужой женщины поднял на меня руку! Такого никогда раньше не было!

Замятин вздыхает. Сидя на ступенях и откинув голову на опору крыльца, внимательно за мной наблюдает.

— Не кричи! Толку глотку рвать? Воды попей. — Тут же протягивает мне кружку, а сам тяжело поднимается на ноги, разворачиваясь в сторону дома.

— Я пойду что-нибудь в холодильнике найду, а то синяк останется.

Захлебнувшись водой, плачу еще сильнее. Давид возвращается, садится на свое место и, поморщившись, тянет меня упасть рядом.

— Через полотенце держи, а то холодно руке будет. — Прикладывает кусок замороженного мяса к моему лицу.

Скорчив недовольную гримасу, машинально пытаюсь избавиться от неприятных ощущений и убрать холодный пакет, но начбез не дает.

— Хорошо держи, не халтурь. Потерпи немного, а то что ты Кире скажешь, если след останется? Что ее папа мозги потерял и дал тебе по лицу? Все равно он для нее отец. Придется с этим жить.

Шмыгнув носом, послушно выполняю. Давид прав. Ни к чему это видеть ни моей дочке, ни бабке Замятина, которая и так меня на дух не переносит.

Больно и обидно. И снова стыдно, что такой мужчина, как Замятин, видел мое очередное унижение в исполнении Богдана.

Давид больше не садится, накинув капюшон, застегивает куртку и, взяв коробку с инструментом, спускается вниз.

— Надо починить калитку, пока бабушка не проснулась.

Молодец какой. Я об этом даже не подумала, а ведь и правда, у строгой Марии Петровны инфаркт случится, если она увидит забор в таком состоянии. А еще она поймет, что была права на мой счет. От жены олигарха одни неприятности. Какой же Давид молодец, постоянно думает о других.

Замятин старается выглядеть уверенным и сильным, но мне кажется, ему нехорошо. О господи, у него же и так были повреждены ребра, а из-за меня и прихвостней Богдана он получил новую травму, его избили еще сильнее. Отложив холодный пакет в сторону и запахнув куртку, бегу к нему, при этом тру глаза, смахивая со щек слезы.

Что толку жалеть себя и накручивать сопли на кулак? Все! Назад дороги нет! Поднял один раз руку — сделает это снова. Теперь даже не в измене дело. Хоронить любовь мучительно, но, увы, необходимо. Есть кое-что поважнее самой большой любви. Например, я сама.

— Посветишь мне? — просит подержать фонарь и, взяв в руки молоток, начинает стучать, аккуратно, целенаправленно и очень продуктивно.

В этом весь Замятин. Слов на ветер не бросает, лишних телодвижений не делает. Но я переживаю за него, он страдает от нанесенных травм.

— Ты в порядке? Может быть, тебе нужно к врачу?

— Свети, пожалуйста, выше, а то я по пальцам себе вмажу.

Отворачиваюсь, глядя на дом, а потом снова тайком кошусь на Замятина. Вот же хитрый лис. Когда его никто не видит, он позволяет себе на каждом ударе морщиться от боли. По какой-то необъяснимой причине, глядя на это, я больше не могу просто купаться в собственном горе. Мне надо помочь ему.

— Почему нельзя сказать, что тебе плохо? Бледный весь.

— Так, Эва. — Замирает он с молотком. — Мужчина сам решает, что ему делать. Твое дело держать лампу.

В следующий момент он промахивается, пошатнувшись. Замятин серьезен и хмур, от прежних попыток флирта со мной не осталось и следа.

Не слушаюсь его. Делаю шаг. Затем лезу Давиду под крутку, задирая ее вместе с майкой. Охнув, обнаруживаю огромный синяк под грудью.

Этого не было, когда он переодевался.

Отобрав у него вещи, подставляю ему плечо.

— Где ключи от машины? Бросай это все! Немедленно! Я не врач, но это выглядит ужасно!

— Раскомандовалась. — Трет вспотевший лоб. — Куда ты меня тащишь, подруга? — криво ухмыляется. — Ночь на дворе.

— Пациент в тяжелом состоянии имеет право бесплатно обратиться в любой травмпункт любого города нашей страны вне зависимости от своей прописки.

— Я пиво пил.

— У меня есть права. — Тащу его к дедовой машине. — В сумке. Сейчас в дом сбегаю. Я, правда, такую никогда не водила — на механике.

— Ты угробишь нас обоих, женщина. Давай останемся дома. Само пройдет. Насморк по-любому длится семь дней.

— Насморк, Замятин?! Насморк?! А если ребро воткнулось в легкое?! Ты в своем уме? Они ногами били тебя туда, где у тебя уже была травма!

Он кривится и как будто почти теряет сознание. Тяжело дышит. С каждой минутой ему все хуже. И вроде позволяет себя вести, но, когда я начинаю запихивать его крупное мощное тело на заднее сиденье, сопротивляется и шагает к передней двери. Вот же упрямый. А потом на последнем издыхании ухмыляется:

— Я не сяду в тачку, Эва, и не сдамся без боя, пока ты не признаешься, что хочешь меня! — и вперемешку с кашлем смеется, глядя мне в глаза.