Глава 28

— Садись, я не хочу, чтобы ты умер по дороге! Я сейчас сбегаю в дом. Только вот не знаю, что делать с Кирой. А если она проснется?! Перебудит весь дом. Закрою дверь в комнату. Твоя бабушка, наверное, услышит. Но тебе нужна срочная помощь. Чуть что, оставлю тебя и вернусь обратно, — говорю больше сама с собой, а он, капельку улыбнувшись, продолжает смотреть мне в глаза, застыв в дверях авто. — Да садись же ты наконец, Давид! Ну что за дурота?

А он ни в какую. Схватился за дверцу и стоит. Полудохлый, но игривый. Похоже, я своей заботой только завела его. Гвозди забивал с таким суровым лицом будто на похороны собирался, а теперь, смотри-ка, встрепенулся за пять минут до кончины.

— Я тебе сказал цену, Эва.

Уверена, он ощущает резкую боль в груди, которая слабеет в состоянии покоя и усиливается при кашле, разговоре и дыхании, но ему вдруг приперло прямо сейчас меня шантажировать.

— Замятин! Немедленно в машину, или я за себя не ручаюсь.

Он надрывно смеется, а я топаю ногой. Хватаю за каменные плечи, стараясь усадить. И, несмотря на дикость положения, мою оплеуху и его травму, ощущаю, как вспыхивает все тело, потому что он такой крупный, большой, мощный, стальной — просто не обхватить! — и ощущается настолько мужественным, что хочется завыть в голос.

И, по идее, мне должно быть вообще не до этого, но, судя по всему, после удара Богдана я нахожусь в состоянии принятия. Все. Теперь моя семья это Кира, мама и я сама. Нет у меня мужа, даже если есть штамп в паспорте.

Но это совершенно не повод сейчас отвечать на какие-то дурацкие вопросы. Плюнув, иду в дом взять права из сумки и дедовы ключи с тумбочки. Зачем-то залетаю в ванную и быстро, но тщательно чищу зубы, полощу рот. Проверяю дочь — она спит, оставляю Марии Петровне записку и почти бегом возвращаюсь обратно. Замятин по-прежнему висит на двери.

— Все, я готова, быстро в машину и к врачу, — выпаливаю я, надеясь, что начальник безопасности, очевидно родившийся под знаком барана, пока я ходила в дом, одумался.

Но он смотрит на меня, цепляя полуулыбкой.

— Не боишься никогда не оправиться от чувства вины, если я загнусь?

А меня уже просто накрывает:

— Да, Замятин, еп твою..., садись в машину! — Топаю в этот раз поочередно двумя ногами и сжимаю кулаки, мои светлые пряди рассыпаются, не замечаю, что теряю резинку для волос.

А он отрицательно качает головой, при этом упорно глядя на меня, ресницы дрожат, как бывает, когда едва не теряешь сознание.

— Правду говорят, что четко поставленная задача, организованность, упрямый характер и каждодневная работа над собой могут творить чудеса! Если я отвечу, — переплетаюсь с ним взглядами, медленно обхожу машину, приближаясь к водительскому месту, — мы сможем поехать в больницу?

Он поворачивает голову мне вслед и заторможенно кивает.

— Тогда да. Садись, Замятин. Срочно надо ехать.

Он опускается на кресло. Морщится от очередного приступа боли, но при этом довольно улыбается. Тянет на себя ремень. Спохватившись, что Давиду неудобно, перегибаюсь через него, помогая пристегнуться.

После признания в висках стучит, я не могу унять дрожь и разобраться с ремнем. Тычу крепление неправильно. Замятин, несмотря на состояние, помогает мне, вставив металл до щелчка.

— Ты же понимаешь, что, когда мы приедем на место, я не выйду, пока ты меня не поцелуешь?

Закатываю глаза, превращаясь в юную девчонку, которую засмущал взрослый опытный мужчина и которая просто не знает, что теперь делать и как себя вести. Поэтому не обращаю внимания, сосредоточиваюсь на том, что мне надо вести машину.

— Я сейчас отберу у тебя телефон, вызову скорую и пересажу тебя к здоровенному санитару с татуировкой в виде якоря на груди. Он быстро тебя научит входить и выходить из транспорта без этих твоих штучек.

Дергая рычаг переключения передач, с ужасом смотрю на три педали вместо двух, к которым я привыкла. Кое-как выезжаю со двора. Буквально впиваюсь в колесо руля и неотрывно смотрю вперед, словно меня припаяли к водительскому сидению. Лоб мокрый, руки трясутся, ноги свело, ладони ледяные.

— Молодец, Эва. Ты смогла, — улыбается Замятин, когда я останавливаюсь у ближайшего травмпункта. — Ты умница! Я был уверен, что ты справишься.

Уже и забыв и его шантаже, глубоко вздохнув, поворачиваюсь к нему, все еще держась за руль. Дичайший стресс! Тысячу лет не водила и машина совсем другая.

Отстегиваю себя и его. Думаю выйти и помочь выбраться Давиду, но он неожиданно поднимает руку и тыльной стороной касается моей щеки.

А я превращаюсь в бронзовую статую, разучившись дышать.

— Не бойся. Это мне на память. Вдруг я сегодня сдохну.

Вообще-то, в этом есть логика. И пусть мне хочется заорать на него, чтобы не нес чушь… Неизвестно, что у него и как. И сколько он проваляется в больнице. К тому же я чувствую мурашки по коже.

— Не волнуйся. — Касается он моей щеки ртом, недалеко от правого уха.

Просто целует в щеку. Ничего такого. Обычное движение сухими мужскими губами, но мне хватает… Внутри вспыхивает мощное пламя, и по телу прокатывается жаркая дрожь. Страсть окутывает нас обоих. Боясь, что ему действительно станет хуже и я никогда не смогу это сделать, я чуть поворачиваюсь и, покраснев от смущения, сама нахожу его губы.

Ну вот и все. Мы это сделали. Не удержались. Коснулись друг друга губами. Друзья так не делают. Начбез ловко расставил сети, и я, как глупая стрекоза, попалась в них, увязнув с головой.

Это настолько трепетно, что бабочкам внутри живота просто не хватает места. Замятин опытно и очень правильно двигает губами, одаривая меня потрясающе нежным и одновременно страстным поцелуем. Легкое прикосновение, без претензии на какое-то пошлое заглатывание губ с укусами и засасываниями языков друг другу в рот… Но меж тем такое сладкое, что голова не просто кружится — все вокруг вертится как на каруселях. Возникает ощущение неземного блаженства, и я, обалдев, тихонечко охаю.

— А теперь спасай меня женщина, кажется, мне совсем хреново. — Откидывается на спинку кресла Давид, положив обе руки под грудь.