Глава 29

Давида в срочном порядке осматривают, слушают и зачем-то стучат ему по грудной клетке. Объясняют, что нужно определить, есть ли у него скопление воздуха и крови в... как ее там? Плевральной полости. Меня трясет от страха. Я не хочу, чтобы ему стало хуже. Мысленно виню себя. Если бы он не пошел к нам работать, то не пострадал бы. Кроме того, ему делают рентген грудной клетки, чтобы установить локализацию переломов и их количество. А на утро назначают УЗИ и компьютерную томографию. Врачи хотят детально обследовать каждое поврежденное ребро, выявить изменения в структуре сердца, легких, кровеносных сосудов… В общем, мне даже дурно становится от того количества обследований, которые назначают Замятину.

Переживаю и за Давида, и за свою меленькую дочку, которую оставила одну в чужом доме.

Поэтому, как только Замятин, обколотый лекарствами, засыпает, я тут же мчусь обратно. В дом его родственников. Там я стараюсь пропускать мимо ушей оскорбления Марии Петровны. Она его родная бабушка, и я, как мать, ее понимаю. Будь я на ее месте, тоже недолюбливала бы вертихвостку, из-за которой у внука сломаны ребра. Но, с другой стороны, это его работа, так что всякое могло случиться, независимо от меня.

К утру к нам присоединяется моя мама. По дороге в больницу я с телефона Замятина сообщила ей, где мы с Кирой находимся.

Мать очень расстроена, хватается за сердце, глядя на мой синяк, и не верит, что это происходит в реальности. Но больше всех кричит моя дочь, требуя, чтобы все было как прежде. Я повторяю одно и то же: что мы с папой больше не муж и жена, не будем жить в одном доме, но навсегда останемся ее мамой и папой. Транслирую эту мысль в разных вариациях миллион раз. Объясняя, что ей лучше жить с одной мной, но счастливой, чем с двумя несчастными людьми, которые постоянно ругаются.

Я прекрасно понимаю, что Кире сложно воспринять новость и разговоры на тему расставания ее родителей. Поэтому не жду от дочки веселых игр. Скорее всего, она станет еще более агрессивной. Все это — нормальное поведение ребенка, который переживает развод родителей. Я постараюсь быть терпеливой и дать ей время.

Но самой мне выдержки не достает. И я возвращаюсь в больницу. Застаю Давида на больничной койке, а рядом с ним в кресле сидит Лысенко. Адвокат изучает документы, периодически громко вздыхая. Выражаю радость, глядя на Замятина, и присаживаюсь на край его постели. Жив, местами здоров, а глаза сияют. Это замечательно.

— Дай мне попить, пожалуйста, — произносит шепотом Давид, перехватывая мой взгляд.

И мы зависаем, чувственно друг друга разглядывая. Его чистые синие глаза заставляют поверить, что все обязательно будет хорошо. Опомнившись, лью воду в стакан. А когда передаю Давиду, его пальцы касаются моих, и мы снова обмениваемся улыбками. Не замечая, что в это время Лысенко смотрит на нас в упор.

Давид пьет, приложившись губами к стакану, а адвокат неожиданно резко бьет себя папкой по коленям.

— Вы че, обалдели?! — возмущается он.

— Что?! — не понимаем ни я, ни Замятин.

— Супружеская неверность! Вы знаете, что это значит? Эвелина Евгеньевна, — осуждающе качает головой, — да он заберет у вас все!

Мы садимся ровнее. Я поправляю на себе одежду, будто адвокат застукал нас с Давидом в постели. А Лысенко аж пыхтит, как старый трактор. Достает платочек и, глядя на нас искоса, вытирает лоб.

— Так, дорогие мои Давид Всеволодович и Эвелина Евгеньевна, суд может признать вас виновными в прекращении семейных отношений, — он задыхается от возмущения, слюна летит в разные стороны. — И все имущество отойдет Катаеву! Вы меня сейчас до инфаркта доведете! Как вы додумались?! — Делает перерыв, чтобы набрать воздуха в легкие. — Если супружеская измена привела к прекращению семейной жизни, для последующего раздела имущества важна дата измены! Я прекрасно понимаю, особенно после знакомства с вашим супругом, что эти ваши отношения не являются развлечением или стремлением попробовать что-то новое. Но…

Пристыженно поджимаю губы.

— В измене вы, как и большинство женщин, пытаетесь получить то, чего вам не хватало в семейных отношениях. Самая типичная причина, которая встречается у большей части изменивших жен, — отсутствие эмоциональной поддержки и понимания от мужа. Но даже с такой подоплекой это все равно супружеская неверность! Вы любовники? — с трудом закончив, сипло кашляет.

— Но я никому не изменяла! Я понятия не имею…

— Нет еще! Пока не любовники, — уверено отвечает Давид.

Охаю, закатывая глаза и покрываясь пунцовыми пятнами.

Замятин спорит:

— Она же подала на развод, она же ушла от него!

— Неважно, у нее штамп в паспорте. А вы, кстати, до сих пор не уволены. Богдан хитрее вас, детки. Знаете, как это выглядит со стороны? У вас доказательств, что он изменяет с секретаршей, нет. А Эва, будучи женой богача, закрутила роман с красавчиком начальником безопасности и, воспользовавшись отсутствием брачного договора, решила оттяпать у несчастного мужа половину всего, что он заработал непосильным трудом. И кстати, дочь не всегда остается с аморальной матерью.

— Это я виноват. Я ее подтолкнул. Она не собиралась.

— Все! Закрываем эту тему! Ничего у вас нет. Вы просто пожалели несчастную жену олигарха и поэтому помогали ей. Учитывая вашу личную трагедию, Замятин, это вполне логично. Вы, — тычет в меня пальцем, — больше никогда сюда не придете. А вы, — снова на начбеза, — даже думать забудете о ней.

Поднимает меня за локоть и тащит к выходу из палаты.

— Уходите, Эвелина Евгеньевна, и я с вами. Выздоравливайте, Давид Всеволодович.