Глава 34

В тот день, когда у нас с Замятиным случился первый раз, я вначале летала в облаках, вспоминая его прикосновения, прокручивала каждое движение и даже представляла, как это будет у нас снова. Дальше жутко себя корила. Обзывала по-всякому и даже сочиняла причину, по которой в следующий раз откажу ему в близости. Ибо это опасно. И, несмотря на то, как сильно нас друг другу тянет, дочка у меня на первом месте. Потом поняла, что невыносимо скучаю, а связи у меня с ним нет. Мы не переписываемся и не звоним друг другу. Я понятия не имею, когда он придет в следующий раз. И придет ли вообще.

Проходит один рабочий день и еще один, и еще, а Замятин как в воду кинул. И я начинаю нервничать.

Что это значит?! Получил свое и успокоился? Или пытается сдерживать себя ради моего развода? А может, с ним что-то случилось? Вдруг Богдан узнал о том, что я с ним переспала, и, похитив Давида, пристрелил его в лесу? От этой мысли внутри все переворачивается. Я согласна снова быть друзьями, лишь бы с моим суперменом все было нормально.

Через три дня я обедаю в ресторане с Лысенко.

— Так, Эвелина Евгеньевна. — С суровым видом перелистывает адвокат бумаги, раскладывая их между тарелкой с борщом и хлебницей. — В случае с рассмотрением передачи Киры отцу может встать вопрос об условиях проживания ребенка, тогда домой к вашей матери придет комиссия вместе с полицейским по делам несовершеннолетних. — Опять мне нехорошо, на этот раз от его слов. — У нее должно быть отдельное спальное место и столик для игр и занятий. — Он поднимает на меня глаза, а я аж бледнею от ужаса. — Это не обыск, вы не пугайтесь, это акт о социально-бытовых условиях. Простыми словами: ваша задача всегда набивать холодильник продуктами и поддерживать идеальную чистоту. И отлично, что вы нашли работу, значит, сможете обеспечить себя и дочь. Это очень хорошее решение.

— Я никогда не хотела сидеть дома. Это было больше желание Богдана.

— Кстати, о вашем муже. У меня для вас интересная новость: его любимая женщина уволилась с работы. Вера ушла.

И смотрит на меня в упор. Не ест. Как будто ждет, что я расплачусь от радости и в глазах появится надежда. Захочу вернуться к мужу.

А я пожимаю плечами. С некоторых пор разговоры о муже как будто меня не касаются. Он так резко стал чужим. Словно никогда я с ним и не жила. Нет ни ностальгии, ни грусти. Вообще ничего. Просто черная дыра.

Каждый сам по себе.

— У Веры, его секретаря, была травма. Тяжелая. Как она? Ее сбили возле офиса. Слышала, что у нее больной ребенок. Она выздоровела?

Даже ревности не осталось. В какой-то степени мне даже жаль Веру. Если он продолжит за ней таскаться, то я ей не завидую.

Лысенко грустно улыбается. Я прям чувствую сарказм.

— Вы больше не любите мужа, Эва?

— Теперь, когда так много всего случилось, у меня ощущение, что я никогда его не знала. Придумала себе красивую картинку и сама себе завидовала. Любовь она ведь гораздо глубже, верно?

И это правда. Меня как отрезало. Не хочу его ни видеть, ни знать. И это не обида, скорее возникло острое отвращение. Негатив. Я ощущаю себя дурой, которая заблуждалась насчет мужа. Единственное, за что я ему благодарна, — так это за дочь. Кира мое счастье.

— Женщинам это свойственно: придумывать, сочинять, искать положительные черты в мужчинах, которых по всем параметрам надо полюбить. Ведь он так хорошо подходит на звание идеального мужа, — проницательно усмехнувшись. — Вот только правда в том, что не все то золото, что блестит, и не всем в принципе подходит золото. С Верой, насколько я знаю, все хорошо. Она полностью восстановилась. — Пауза, ожидание. — А сейчас вы встретили того самого? Расскажите. Я бы очень хотел стать вашим другом, Эва.

Услышав намеки про Давида, ощущаю жар во всем теле. Меня как будто застукали за чем-то непристойным и очень секретным. Богдан когда-то захватил меня врасплох, взял нахрапом. Он завоеватель по натуре. Давид другой, он как будто проще. Он искренний.

И, слегка подавившись, я делаю вид, что не поняла. Ухожу от темы:

— Мы хорошо кормим Киру: всегда первое, второе, компот. Мама же на пенсии. Другой вопрос, что она не всегда все ест.

— Не волнуйтесь и поешьте сами.

Я слушаюсь адвоката и опускаю ложку в тарелку с супом-пюре. Буду держать порядок в квартире и налеплю домашних пельменей, вот только меня интересует кое-что другое. Я не могу удержаться. Я волнуюсь. Мне нужно знать, что с ним все хорошо. Не верю, что он меня бросил. Не такой он, я уверена.

— Дмитрий Олегович, вы давно видели Замятина? У него ребра были повреждены, он выздоровел?

Лысенко лукаво улыбается и, прыснув со смеху, качает головой. Вот же хитрый лис.

— Актриса вы моя больших и малых театров. Совсем не умеете врать.

Резко опускаю голову, пойманная с поличным. Не знаю, куда деть руки.

— Ладно вам. Что я, молодым, что ли, не был? Прикрываете глаза и рот, чтобы скрыть невербальные сигналы лжи. Моргаете без устали. У вас из-за сильного волнения в горле небось пересохло? Вон губы облизываете, покашливаете, — еще один смешок. — Но давайте все же посерьезнее, хватит уже по каморкам мебельной фабрики жаться. Перетерпите немного.

Кивнув, чувствую себя маленькой девочкой, которую только что отчитали за проказы. Аж поджилки трясутся. Он же говорил, что нельзя, а мы все равно… Так стыдно. Щеки пылают.

— Все в порядке с вашим принцем на белом коне. Он просто сейчас занят созданием своей собственной империи. Хочет, чтобы у него для вас был не только конь, но еще и двухэтажная хата, удел земли и стадо крестьян в услужении.

Не могу сдержать улыбки.

— Ему сейчас кровь из носу нужен уставной капитал из собственных средств, так как кредит в этом деле под запретом. Поэтому пашет ваш герой.

Не волнуйтесь. Мужик хороший. Мне нравится.

Самое главное, что с ним все хорошо. Жив-здоров. Лишь бы Катаев его не тронул. Внутри такая растерянность. Это совсем не похоже на то, что я испытывала к Богдану. Я за Давида переживаю как за очень близкого и родного человека. Это не дурман от подарков и цветов. Это такие эмоции, какие испытываешь, прыгая за кем-то в открытое море.

Взглянув с опаской на адвоката, лепечу в полной растерянности:

— Мне на работу надо, не хочу опаздывать.

— Хорошо, значит, я продолжаю рыть под вашего мужа. Ждем суда и верим в лучшее.

Киваю. А Лысенко вызывается оплатить мой обед. Угощает. Мы с ним прощаемся. Я забегаю в соседний магазин, чтобы купить для Киры ее любимый детский творожок и еще кое-что из молочных продуктов. У нас на работе есть холодильник, и мне будет удобно сразу ехать домой. Снова вспоминаю Давида. Так хочется поговорить. Даже просто поссориться. Что угодно, пусть делает свои замечания, лишь бы встретиться вновь.

Витая в облаках и не глядя по сторонам, перехожу дорогу. И, когда я уже оказываюсь на противоположной стороне, позади меня резко тормозит черная машина с темными стеклами. Из нее выбегает какой-то бугай и, схватив меня в охапку, тащит внутрь. Сопротивляюсь. Кричу и бьюсь. Причиняя боль, он зашвыривает меня на заднее сиденье.

Шок и кошмар! Онемев от ужаса, оказываюсь зажатой между Богданом и очередным телохранителем. Наверное, его взяли на место Давида. Ненавижу… Ужасно страшно и противно одновременно.

Давид…. Мой родной. Мой хороший. Помоги мне, ну пожалуйста! Я умоляю! От ужаса хочется реветь в голос, но я держусь, не хочу показывать бывшему свой страх.

— Ну здравствуй, дорогая жена, давно не виделись. — Больно и неприятно щиплет за коленку, параллельно приказывая водителю: — За город давай, по прямой!