Глава 39

Как бы я ни ругалась с матерью, сколько бы ни доказывала ей, что все это неправда, зерно сомнений она во мне посеяла. В этом есть логика. Давид как-то сразу стал за мной ухаживать. Спасать. Подставляться. Еще в нашем с Богданом доме смотрел на меня как на женщину. Носил Киру на руках, вспоминая свою погибшую дочь.

Такие раны затягиваются годами, и я не хочу, чтобы в постели со мной он думал о своей жене. Я понимаю, что не в том положении, чтобы сейчас выяснять отношения. Но Замятин умудрился за очень короткий срок пробраться ко мне в самое сердце. Я влюбилась в него. И если он любит не меня, а образ умершей жены во мне, то я не переживу этого.

Изо всех сил стараюсь сосредоточиться на работе. В обед снова встречаюсь с Лысенко, а он, довольный и веселый, сообщает: после всего, что натворил Богдан, по сути посодействовав нам, ему не светит единичная опека над нашей дочерью. И, скорее всего, имущество просто поделят пополам. А его самого посадят, если, конечно, я не заберу заявление.

Но сейчас я уже не слишком озабочена судьбой Богдана. Целый день я думаю про Давида, тревожась и вспоминая каждую минуту вместе. Прокручивая.

А еще я знаю, куда конкретно мне нужно попасть, чтобы убедиться в истине: моей матери просто нравится быть тещей олигарха, поэтому она наговаривает на Давида.

И вот, когда наступает час икс, я снова спешу в отель, где все так же стучу в дверь. Но, вместо того чтобы войти внутрь и предаться страстной любви, прошу Давида отвезти меня к нему домой.

Сегодня я даже поцеловаться с ним толком не могу. Никак не получается расслабиться.

Замятин поначалу спорит, но потом уступает и, пожав плечами, везет меня к себе. Всю дорогу я молчу, глядя в окно. Замятин недоумевает, какая муха меня укусила, а я периодически разглядываю его профиль, умоляя сердце не биться так быстро.

Через полчаса я оказываюсь в обычной трехкомнатной квартире, где нет идеального порядка, в раковине оставлена посуда, а на стульях висят кое-какие вещи. Детская нетронута. На полу разбросаны игрушки, на столе небрежно лежат карандаши и совсем еще наивные неумелые рисунки. От этого сердце разрывается на куски. Догадываюсь: Давид не может даже дотронуться до этого.

Зажмурившись, громко выдыхаю. Не решаюсь зайти, так и стою на пороге. Встретившись с ним глазами, кусаю губы, а потом возвращаюсь в гостиную. Здесь ничего особенного нет: диван, кресла, телевизор, посуда, статуэтки на полках, белый альбом, очень похожий на свадебный... Не рискую даже коснуться его. С некоторых пор я считаю Давида своим мужчиной, но представить, что там, внутри, он в черном фраке, таскает на руках другую женщину в пышном платье, слишком больно. Это нечестно по отношению к нему, ведь я сама все еще замужем. Но я правда не в состоянии быть объективной.

Однако самое большое испытание ждет меня впереди. В спальне. Широкая кровать, две тумбы, зеркало, а под ним фотографии в рамочках.

Это нормально. У нас обоих была жизнь до того, как мы влюбились друг в друга. Но, взяв в руки одну из таких рамочек, я чувствую, что на мои глаза наворачиваются слезы.

Она похожа на меня.

Дочь — нет. Обычная девочка, чем-то неуловимо напоминает папу. А вот жена… Моя мать права. Он выбрал меня сразу же, как только увидел. Миловидная блондинка с крупными глазами и длинными волосами.

Мне сейчас плохо станет…

Давид забирает у меня фотографию, аккуратно ставит на место и фактически выпроваживает из комнаты, предлагая подождать его в гостиной. Сам готовит для нас чай. Я впервые вру ему, что у меня болезненная менструация и я не могу заниматься любовью.

Он чувствует — что-то не так, но, скорее всего, просто не лезет ко мне, полагая что у меня стресс после похищения.

Насильно заливаю в себя чай, не чувствуя вкус вафель. Давид включает какой-то фильм. Я не понимаю сюжет, не запоминаю актеров. Сижу как на электрическом стуле и схожу с ума от ревности, боли и жалости к себе. А еще от безответной любви к Замятину, ибо он все еще любит свою жену.

И не замечаю, как он, откинув голову на спинку дивана, засыпает рядом со мной. Делаю тише. Взглянув на часы, собираюсь уехать домой, так как у меня конфликт с матерью. Еще пара разборок — и она перестанет мне помогать и сидеть с Кирой.

Но в этот момент Давид начинает тяжело дышать и разговаривать во сне.

Испугавшись, выключаю телевизор совсем. Мне бы уйти вовремя. Вызвать такси и забыть сюда дорогу, но Замятин стонет имя своей жены:

— Вика, — повторяет он. — Вика!

Тупая боль сжимает сердце.