Глава 40

Лысенко согласился на переговоры с Катаевым. Он утверждает, что лучше выслушать предложения моего мужа и его адвокатов, чем идти в суд. А так как я Дмитрию Олеговичу полностью доверяю, то послушно иду за ним в дом, где раньше мы жили семьей вместе с нашей с Катаевым дочерью.

Богдана выпустили под залог, но он должен оставаться там, где проживает фактически. Ему нельзя покидать это место без разрешения следователя, а также препятствовать каким-либо образом правосудию. Раньше я бы переживала, как пройдет это мероприятие, теперь сердце щемит за то, что происходит между мной и Замятиным. Нужно поговорить. Услышать его точку зрения, но я трусливо избегаю беседы по душам.

В то же время Замятин такой, как всегда. Он смотрит на меня привычно влюбленными глазами, следит, чтобы я не споткнулась, открывает передо мной двери, пропускает вперед. Ухаживает открыто, как за своей женщиной. Да, мы приехали вместе и не прячемся. На фоне преступлений, которые совершил мой муж, наши с Давидом отношения уже не играют никакой роли в процессе.

Замятин старается, делает все, чтобы мне было комфортно, но я прямо-таки кожей ощущаю, что на моем месте он видит свою погибшую жену. Свою Вику. Все чувства на разрыв. Я плохо сплю, почти не ем. Мне одиноко даже там, где полно людей. Я подумала, что нашла свое, а потом вдруг все полетело к чертям собачьим. Разбилось на куски, и я, упав с облака, ползаю на коленях, но никак не могу собрать осколки.

Моя жизнь — американские горки, сплошные качели. Вначале муж довел до предела, после я прожила несколько дней счастья, и вот снова дно.

«Вика», — я до сих пор слышу его голос. Она снилась ему. Он шептал ее имя, а не мое. Моя душа тоскует, подвывая от боли. Мать права. Тут она на сто процентов права. Всего несколько дней назад я парила в облаках от блаженства — и вот совершенно несчастна.

Кто-то скажет, что это бред и я сама себе придумала проблему, но пусть встанет на мое место.

Не могу с этим смириться. Избегаю встреч с Давидом, все время вожусь с дочерью и стараюсь понять, что же мне делать дальше.

— Проходите, пожалуйста, занимайте любые понравившиеся места, — провожает нас адвокат Богдана.

Мы с Замятиным, Лысенко и еще двумя его парнями садимся за большой овальный стол. Катаев уже здесь. Сидит, подперев голову кулаком и смотрит на нас черным вороном. Он очень-очень зол, хотя, по сути, сам заварил эту кашу.

— А он что здесь делает? — с ненавистью фыркает на Давида. — Он что, родственник или чей-то муж? Какое отношение эта горилла имеет к данной ситуации? Требую, чтобы ассенизатор покинул помещение.

— Богдан Сергеевич, я прошу вас, — пытается успокоить Катаева адвокат.

Просит перестать оскорблять присутствующих. Давид полностью игнорирует ситуацию. Опустившись на стул рядом со мной, он как бы невзначай касается своей ладонью моей. Изо всех сил стараюсь сдержаться и не выдернуть руку. Мне приятно и хорошо, когда он рядом, но в то же время мне так обидно и больно. Это сущая пытка — знать, что на самом деле я ему нужна для замещения.

Что бы ни происходило вокруг, я не могу забыть, как он произнес ее имя. Я понимаю, что это безрассудство и помешательство, что я ревную Давида к мертвой женщине. Но я не могу принять это. Мои чувства настолько сильны, что даже сидящий поблизости муж не вызывает столько эмоций, как человек, которому я доверилась.

Тем временем, услышав тон Богдана, Лысенко ухмыляется:

— Вы не в том положении, Богдан Сергеевич, чтобы что-то требовать. Вы применили в отношении жены физическое насилие. Вы совершили попытку похищения человека. Вы при нескольких свидетелях угрожали ей, поэтому лучше сидите тихо. Замятин Давид Всеволодович здесь на правах личного охранника Эвелины Евгеньевны. Извините, но доверия вам нет. Вдруг вы снова задумаете нечто плохое, не справившись с эмоциями? — наклоняет голову к плечу, в голосе сарказм.

— Он охраняет ее пи…

— Последнее предупреждение, Богдан Сергеевич. Еще один выпад — мы встаем и уходим. А вы присаживаетесь на скамью подсудимых.

Катаев поднимает руки вверх, вздыхает, демонстрируя смирение и то, что будет соблюдать тишину.

— Я начну, пожалуй, — встревает его адвокат. — Богдан Сергеевич сегодня собрал нас не просто так. Мы предлагаем вам сделку. Дом и машины отходят вам, также Богдан Сергеевич обязуется выплачивать вам ежемесячные алименты на содержание дочери, — он называет приличную сумму. — А вы в свою очередь не претендуете на однокомнатную квартиру, — уточняет адрес, — забираете заявление, вернее сказать, заявления по обоим правонарушениям. И не претендуете на бизнес Богдана Сергеевича.

Лысенко снова улыбается. Пауза затягивается. Катаев истерично сжимает ручку кресла, ждет моего решения. А я молчу, чувствуя, как рядом со мной громко дышит Замятин.

— Вы неплохо подготовились. Прошу учесть, что дочь Богдана Сергеевича и Эвелины Евгеньевны при этом останется жить с матерью. Ваше предложение, безусловно, очень лестно, но…

Мой адвокат тянет резину. В принципе дом, машины и алименты — это отлично, но мой муж не нравится Лысенко. И, как говорил сам Дмитрий Олегович, когда ему кто-то несимпатичен, он оставляет его без трусов.

— Мы хотим акции.

Это неправда, потому что я предпочла бы не видеть Богдана всю оставшуюся жизнь, мне и без него сейчас тошно.

— Что?! Что он такое говорит?! — орет моментально вспыхнувший Катаев, да так громко, будто он полностью оглох. — Что этот осел несет? Какие акции? Акции моей фирмы?!

— Богдан Сергеевич, прекратите плеваться слюной. — Лысенко встает, собирает документы, и мы за ним. — Но наши условия таковы: Эвелина Евгеньевна войдет в совет директоров и будет иметь решающий голос. Без нее вы не сможете даже перекрасить забор перед вашим офисным зданием. Вы планомерно унижали ее в течение всего того времени, что она была замужем за вами, вы подняли на нее руку — такова цена!

— Я, я, я… Я убью его! Я сотру его в порошок! — Богдана держат за руки сразу с двух сторон.

— Аккуратнее со словами, на еще одну статью наболтаете. У вас двадцать четыре часа, после чего наше предложение перестает действовать. Повторяю: дом, машины, алименты и центральное место в совете. Пойдемте друзья, — говорит нам Лысенко, не обращая внимания на вопли Катаева.