Глава 43

— Да, — отвечаю как можно спокойнее, а у самого уже глотку дерет.

И ни капли спокойствия, наоборот — пульс шкалит, дышать нечем. Слышу ее голос, и понимаю, что хочу принадлежать только ей. И неважно, какие истерики она закатывает. К черту. Лишь бы в одном со мной помещении. Тут же прощаю ей абсолютно все.

Вот что она со мной делает? Никак ее не забуду. Магия какая-то, не иначе.

— Я у тебя в машине оставила шарфик, скорее всего, он соскользнул на пол между передним и задним сиденьями.

Голос дрожит. Вот дурочка. Улыбаюсь, хотя надо бы сохранять строгость и непринужденность. Но, похоже, мне конец.

— Это все, ради чего ты звонишь? — пытаюсь дерзить, но выходит так себе.

Придумала ведь.

— Ну да, — произносит равнодушно и безэмоцинально, почти что пронзая сердце иглой.

— Отлично. Я посмотрю и, если найду, отправлю тебе смс с плюсом.

На том конце тишина. Глупышка. Знаю ведь, что просто нашла повод.

— Смс? Кто сейчас шлет смс, кроме мобильных компаний и МЧС с их предупреждениями о том, что нельзя лезть на тонкий лед?

— Я тебе буду слать.

— Отлично. Я кладу трубку. Спасибо за содействие.

Улыбаюсь еще шире. Дерзкая, обиженная. Такая она мне тоже нравится. Слышу, как шумно дышит, будто попала в другую атмосферу. Но тщательно изображает наплевательское отношение.

— А ты где? — вылетает само собой, быстрее, чем я успеваю подумать.

— На работе, а что? — так же быстро отвечает она.

Она же собиралась положить трубку. Вот же зараза, уверен, скучает не меньше моего, иначе не позвонила бы. Ответ мне не был нужен. Я и так знаю, где она. Я все про нее знаю. Я влюблен, аж пламя в груди.

— Да так, ничего. — заканчиваю разговор.

Забыв про друга, что отправился в душ, просто переодеваюсь и, заехав в магазин, хватаю первый попавшийся женский шарф кислотного оттенка. Еду к ней. Потому что я могу злиться сколько угодно и давать ей личное пространство и время, но правда в том, что я не могу и не хочу без нее.

Чуть меньше чем через час я врываюсь в отдел кадров. Хорошо, что у Горелова выходной, а то хрен бы он дал мне слоняться по своим угодьям.

— Вот! — Кладу пакет с шарфом на стол.

Ее начальница, ничего не понимая, смотрит то на меня, то на Эву. А я, увидев последнюю, аж задыхаюсь, настолько меня к ней тянет.

Эва поднимается с места и женственно поправляет волосы. Быть такой красивой — преступление против человечества. Деловито заглядывает в пакет.

— Это не мой шарф, — вскидывает подбородок и смотрит мне в глаза.

Вернулся к ней отдать шарф, а на самом деле очень скучаю.

— Я знаю, что не твой. Тем более свой ты и не теряла.

Она охает. Когда мы смотрим друг на друга, все вокруг самоликвидируется. Ну и куда делась злость? Нет ее. Хочу зажать в углу и целовать до посинения.

Эва тоже не двигается. Если ее настолько задевают фотографии моей жены, что же она смотрит на меня с таким огнем в глазах, будто перед ней великолепное, яркое, красочное северное сияние?

Да за такой взгляд я готов горы свернуть.

— Вы можете выйти поговорить, — произносит начальница, демонстрируя себя единственным трезвомыслящим человеком в этой комнате.

Я ухожу первым, по стуку каблуков понимаю — Эва идет за мной. В коридоре привычный полумрак. Руководство экономит на электричестве. Так даже лучше. Все равно у меня против нее нет шанса.

— Я вчера был на могиле жены. Злился на тебя, но поехал.

Эва зажмуривается и перебивает меня:

— Прости меня, пожалуйста, я не имею права так себя вести и лезть в то, что меня не касается. Ты любишь ее — это невозможно изменить. И я не должна была требовать! Это было тупо! Это твои чувства, я их понимаю и... — Вздохнув, продолжает истеричнее, в сердцах: — Нет, я не хочу их понимать. Я хочу отобрать тебя у нее!

— Стой. — Поднимаю руку, нежно прикасаюсь к ее плечу. — Я ходил туда, чтобы попросить прощения.

Эва хлопает ресницами, открыв рот, кусает губы.

— Извиниться за то, что хочу быть только твоим.

Она резко опускает голову, вдохнув большой объем воздуха. Вот дураки, почти неделю потеряли, могли бы прожить ее в свое удовольствие.

— Я забываю ее. А с тех пор, как ты меня оставила, все это увеличивается в геометрической прогрессии. Не думал, что это возможно. Но некоторые моменты просто исчезают из памяти. Мне стыдно за это, но эти промежутки заполняются тобой, Эва.

Говорю это, глядя ей в глаза, и по спине ползут мурашки. Я ведь не злился на нее по-настоящему, а старался быть в бешенстве. Потому что она должна была меня понять, а вместо этого ушла, причинив нам обоим страдания.

— Я бросила тебя, а теперь ною по ночам как дурочка. Не ем и не сплю. Страдаю как полоумная.

Улыбаюсь ей.

— Это такая тупость… Ревновать тебя к погибшей жене.

Кладу вторую руку ей на плечи, тихонько притягиваю к себе.

— Я уберу фотографии в альбом. Жечь не обещаю.

— Не надо ничего убирать. Это часть твоей жизни. Я просто ревнивая курица.

Ее признания рождают мои:

— Я подыхаю без тебя.

— Мне тоже плохо.

И мы прерываем разговор, потому что мне нужно физическое подтверждение нашего примирения. Я жарко целую ее в губы, впадая в беспамятство. И это как будто кусок мозаики, ставший на место. Мне так хорошо, как не выдумать ни природе, ни искусству, но как бывает только тогда, когда соединяется то, что и должно соединиться. Молодая кровь бурлит во мне, сердце разрывает от бушующих страстей. Губы мусолят друг друга, языки сладко ласкаются, башка же вообще ничего не соображает. По крайней мере, мириться приятно.

— У меня для тебя есть новость, — пытается прорваться через очередь моих поцелуев Эва.