Глава 18

Прежде чем вернуться к разрешению забот бытовых и финансовых, скопившихся за последнее время и наваленных только-только, мне предстояло пережить ещё одну беседу. И, пожалуй, разговаривать с женихами, да хоть бы на тему, не демон ли я, было куда проще, легче и понятнее, чем обсуждать с матушкой то, о чём настоящая Ясения ни словом не обмолвилась.

Она заглянула в мою спальню, когда женихи и Каталина отбыли, а я привела себя в порядок и переоделась. Вошла тихо, молча и держалась так же, в стороне, словно служанка в ожидании хозяйских приказов, не поднимая головы и отводя взгляд, полный давней, застарелой вины и горьких сожалений.

— Моя сила изменилась и мне придётся учиться заново, но ты, наверное, уже об этом слышала, — я заговорила первая, подозревая, что молчать Инид может долго.

Она кивнула. Посмотрела в окно, будто надеялась, что сейчас в него залетят правильные, нужные слова. Вздохнула тяжело и шагнула-таки ко мне.

— Я не знаю, помнишь ли ты… когда я только-только повстречала Рейнхарта, я была совершенно им очарована. Он был видным, импозантным мужчиной… тогда болезнь ещё не сломила его, что ветер древо.

Да, что-то такое мелькало среди обрывков чужих воспоминаний.

— Он был немолод и вдов, но и я уже миновала лето своей жизни и вдовела не первый год. Да и времена для нас… рода Аллиа… настали не лучшие, когда наши с Рейнхартом пути переплелись.

— Мам, я верю, что ты была влюблена в беррена Ваттермаейра тогда, — перебила я. — Но я знаю и то, что, помимо влюблённости, ты видела в нём спасение от проблем.

— Видела, доченька, видела, — Инид удручённо покачала головой. — Нынче оглядываюсь назад и не понимаю порою, чего было больше на самом деле — любви или… надежды на спасение. Он был… сложным человеком. Строгим, суровым, не терпел чужих ошибок и неповиновения.

— Он называл Я… меня вайленской девкой.

— Ему Вайленсия не по нраву была, пусть бы случилось ему ступить на её земли. Но он принял тебя…

— Потому что Я… я была тихой, покорной и не требовала многого. Впрочем, сие не означало, что он принял меня как родную дочь. Скорее как докучливый придаток к жене, который он с радостью оставил бы в Вайленсии и никогда о нём не вспоминал.

— Он говорил, что у него есть сын старше тебя годами и что, быть может, вы сумеете стать друг другу братом и сестрой.

— Он сам в это не верил. И никто не верил. Мы оба были слишком взрослые, чтобы проникнуться друг к другу родственной любовью.

— Я не знала… ах, если бы я только знала! — Инид подняла на меня глаза. — Я и помыслить не могла, чтобы Гедеон… Он и похож, и не похож на своего отца, но чтобы позволить себе подобное! Пасть столь низко, чтобы…

— Чтобы зажимать сводную сестру по углам, лапать её и заставлять её трогать его? — я посмотрела матушке в лицо, пытаясь понять, о чём она догадывалась, а что благополучно прошло мимо — с учётом-то маминой любви к своевременному закрытию глаз.

Есть такой тип людей — они в упор ничего не замечают, пока это не начинает касаться их напрямую, они не видят ничего, что способно разрушить придуманный ими идеальный мирок, даже если проблемы растут снежным комом под самым носом. И только когда грянет гром, они, может быть, перекрестятся.

— Я не знала, Ясения! — лицо Инид искривилось, губы задрожали, в глазах заблестели слёзы. — Ведать не ведала, что происходит! Гедеон заговаривал порою о своём желании взять тебя в жёны, но Рейнхарт всегда ему отказывал. Да и разве ж можно было вообразить… ты сестра ему была, пусть бы не по крови.

— Мама, я ему не сестра, а он мне не брат, не сват и вообще никто из тех, с кем можно иметь хоть какую-то связь, — напомнила я твёрже. — Гедеон насильник и убийца. Он убил… добил твоего мужа.

— И ты… ты знала? — голос Инид упал до шёпота.

— Знала. А ты?

Она поджала губы, словно в попытке удержать рвущиеся наружу слова, и я поняла.

— Знала, выходит?

— Нет… да… ох, не совсем, — Инид отвернулась, сморгнула слёзы. — Я… подозревала. И спустя несколько дней после придания тела огню имела неосторожность поделиться подозрениями с Гедеоном. Я не обвиняла, помилуй, божиня, не указывала на него. Лишь обронила, что неожиданно больно, что мой дорогой Рейнхарт ушёл в объятия огненного бога, хотя лекари говорили, что пройдёт ещё не один месяц, прежде чем он оставит нас. И Гедеон… разгневался вдруг и сказал, что тоже подозревает неладное… вторую жену своего любимого батюшки, проклятую вайленскую многомужницу, что наверняка выбрала его, чужеземца, только чтобы под венец с ним пойти да обманом состояние его своим сделать. Я вовсе не ожидала от него таких слов… Я говорила, моей вины в том нет, я любила Рейнхарта… пусть не так, как первого моего супруга, твоего батюшку, да прибудет он в вечном покое в объятиях Тёмной матери… но кто в осеннюю пору любит так же, как в весеннюю? И знала я, что не так Рейнхарт состоятелен, чтобы нечестным путём деньги его себе присваивать. И в Эргерштерне ничего подобного мне, вайленке, не устроить. Однако Гедеон был неумолим. И когда я сказала, что немедля вместе с тобою покину Эргерштерн и впредь его не побеспокою, заявил, что просто вернуться на родные земли я не могу.

— Гедеон шантажировал тебя? — не то чтобы такой вариант сильно удивлял. От Гедеона всего можно ожидать.

— Он пожелал поехать вместе с нами. И сказал, что тебя и на родных землях замуж выдать можно, коли уж так сложилось, что ни у кого из нас ничего не осталось…

Только у Аллиа оставалось-таки поболе, чем у рода Ваттермаейр.

— Это его идея была отправить тебя вперёд, а Я… меня оставить в Эргерштерне, пока ты всё не устроишь?

Помедлив, Инид кивнула.

Ну да, вдруг бы не сложилось, или ещё какая оказия приключилась бы, а ехать в никуда навстречу неизвестности Гедеону хотелось не шибко. И Инид вместе с дочерью вполне могла вернуться на родину и оставить пасынка с носом. Вряд ли он помчался бы за ними с нелепыми своими претензиями. Кто бы вообще пустил его, такого замечательного, в Вайленсию? Да и последние крохи финансов помахали бы ручкой к тому моменту. А так он получил в своё распоряжение почти что ценного заложника и рычаг управления мачехой. Чтобы вернуть дочь, Инид волей-неволей пришлось расстараться… даже обратиться с выгодным предложением к Сандре Лилиаш. А я-то удивлялась, как матушка, не любящая ничего решать и ещё меньше делать что-либо самостоятельно, набралась храбрости постучаться в дверь Сандры.

— Ах, Ясения, отчего же ты не сказала? — Инид вновь посмотрела на меня, и во взгляде её пылало отчаяние человека, чьи розовые очки внезапно разбились стёклами внутрь. — Отчего ни словом не обмолвилась, ни единого знака не подала? Разве ж я оставила бы тебя наедине с твоею бедою? Мы бы тотчас уехали, ни одного лишнего дня не пробыли б под крышей дома Рейнхарта…

— Не уехали бы, — возразила я мягко. — Ты бы не уехала.

— Уехала бы, доченька. Не думай, не настолько мне любовь и нежелание на прошлое оглядываться глаза застилали, чтобы от подобного ужаса отвернуться.

Может, не застилали.

А может…

Нет, я не знаю наверняка, какое решение приняла бы Инид, если бы узнала обо всём много раньше. И не мне её судить. И вообще сомнительное это занятие, пытаться просчитать, какой путь выбрали бы люди. История, как известно, не знает сослагательного наклонения.

Я обняла Инид.

И позволила ей выплакаться на моём плече.

А когда она перестала сжимать меня в объятиях и цепляться за меня, словно за пресловутую соломинку, и отстранилась, она посмотрела мне в глаза и спросила едва слышно:

— Он же соврал, верно? Неправду сказал… он часто лгал…

— Гедеон?

— Да. Ты же не… не демон? Не можешь им быть…

— Я не демон, — заверила я.

Другое дело, что и не Ясения.

И никогда ею не буду.

Однажды матушка поймёт, что не так пасынок и неправ был, когда говорил, что Ясении больше нет, а та, кто находится в её теле, кто угодно, но точно не дочь Инид. И оставалось лишь догадываться, когда свет истины снизойдёт на Инид, когда она поймёт, что нельзя и дальше закрывать глаза на очевидное.

— Ты говорила… бредила, должно быть…

— Когда?

— Когда чувств подле лестницы лишилась. Ты говорила… на языке, которого я не знаю, не вайленском и не эргерштернском. И ты не знаешь…

Чёрт. Выходит, пока я валялась в холле в полуотключке, где-то между явью и ворохом воспоминаний Ясении, я не только озвучивала обрывки собственных бессвязных мыслей, но и… говорила на родном языке. Потому как на каком ещё языке я могла говорить, который неизвестен никому из присутствовавших? Наверняка они имеют представление о языках соседних стран, даже если толком не знают их, и понимают, когда человек говорит на языке, отличном от них.

— А, это, — я улыбнулась как можно безмятежнее. — Наверное, это был один из языков… которые я выучила в Эргерштерне. Я читала книги, написанные на нём…

Не представляю, как возможно выучить язык сугубо по книгам, не зная правильного произношения, ну да ладно.

— И в голове всё смешалось… прошлое, настоящее. Я не понимала, что происходит, где я, кто я… и языки смешались тоже.

Инид моргнула, улыбнулась неуверенно в ответ.

Приняла ли мои объяснения за чистую монету?

Скорее всего, да.

До поры до времени.

К возложенной на него миссии Бастиан подошёл со всей серьёзностью и ответственностью.

На следующее утро он явился на виллу Аллиа ни свет ни заря.

Вытащил меня из постели и велел собираться, да не забыть одеться удобно, и чтобы никаких платьишек и туфелек.

А после повёз… куда-то за город, в лесочек.

Лес негустой, лиственный и найти место для приземления лодки труда не составило.

Оставив лодку на поляне, Бастиан повёл меня вглубь леса, где нашёл заросший мхом ствол давно поваленного дерева, усадил меня на него и начал первые наставления на пути освоения магического искусства. Он прочитал небольшую вводную лекцию, из которой я, спозаранку соображавшая туговато, не запомнила ничего. Я слушала его вполуха, наблюдала вполглаза за его расхаживаниями передо мной и мечтала о кофе. О чашечке чёрного ароматного кофе с ложкой сахара и капелькой молока. Можно даже быстрорастворимую бурду из пакетика, какое-нибудь «три в одном». Сейчас я и на неё согласная. Выпить бы его неспешно, глядя медитативно на пёструю детскую площадку под окнами, на дом напротив, на деревья во дворе, зелёные, жёлтые или оголённые, смотря по сезону, на небо, ясное или хмурое…

— Ты меня слушаешь?

— Нет.

— Это я вижу, — кажется, Бастиан не оценил столь прискорбно низкого интереса к его познаниям в области теории. — Тогда вставай, перейдём к практическому занятию.

— У нас уже практика? — я поднялась.

— Теорию ты можешь в книгах почитать, да и я не большой мастер по пересказу, — Бастиан отступил на несколько шагов и поманил меня жестом Морфеуса, тренирующего Нео. — Давай, покажи, что умеешь.

Легко сказать!

Я встала перед Бастианом, подняла руки и минут пять их разглядывала так и эдак. Пламя не спешило материализоваться под суровым взглядом, сколько я ни хмурилась и ни поджимала губы. Помахать руками делу тоже не помогло, разве что оставило раздражающее ощущение собственной глупости.

Стою тут, понимаешь ли, под сенью деревьев и руками как дура машу, словно комаров отгоняю.

— Сила внутри тебя, она часть тебя, столь же неотъемлемая, как кровь в твоих венах, — напомнил Бастиан наставительно. — Только ты способна управлять ею.

— Лучше бы ты объяснил, как её призывать… вызывать… материализовывать, — я покрутила кистями рук. — Или наша сила — это наши эмоции? Не помню, где это было…

— И эмоции тоже, потому что твои чувства тоже часть тебя. Дар можно сравнить с источником, скрытым внутри тебя, что ручеек в чаще лесной…

— Очень поэтично. Но лично для меня бесполезно.

— Ты и о собственном даре ничего не помнишь?

— До вчерашнего дня я знала, что он у меня есть, и только.

И в воспоминаниях Ясении было на редкость мало практической информации.

— А со вчерашнего дня мне известно, что дар Я… мой дар вообще был другим.

— Чем дар слабее, тем меньше человек способен к ярким его проявлениям. Слабосилок может одним махом выплеснуть всё, если обстоятельства будут соответствующими… но для его дара это станет последним шагом.

— Я же не могла выплеснуть всё вчера? — насторожилась я.

— Едва ли, — Бастиан повёл рукой и меня будто кто-то невидимый толкнул в плечо.

— Телекинез — это здорово, — пробормотала я и отступила на шаг.

— Что, прости?

— Ничего.

Толчок повторился.

И ещё раз, теперь в бок и ощутимее.

Я пошатнулась, поморщилась. Бастиан посмотрел выжидающе.

Похоже, я вот-вот превращусь из избранного Нео в фею Блум. Эх, и где мои огненные крылышки?

— Когда я вчера пришёл, ты лежала на полу, и пламя на твоей руке догорало, словно настоящее. Позднее в гостиной оно вспыхнуло вновь и, учитывая, что ты и себя саму плохо контролировала… о чём ты думала тогда?

— Я не думала. Я вспоминала. И хотела, чтобы Гедеон помучился перед смертью.

Бастиан тоже поморщился, но развивать тему уродственника не стал.

— Что такое Ала… Алья?

— Что?

— Ты говорила на другом языке, когда я пришёл. И всё повторяла это… Алья.

— Аля.

— И что это?

— Это не что. Это кто. Имя. Вернее, сокращение от полного имени.

— Чьё это имя?

Моё.

Но это не то, что Бастиану следует знать.

— А полное как звучит? — спросил он, не дождавшись от меня ответа.

— Альбина.

— Какое интересное имя… не вайленское. Эргерштернское?

— Нет. Это имя из… одной очень-очень далёкой страны, — почему-то говорить о собственном имени, услышать которое из уст другого человека мне вряд ли уже доведётся, было неприятно. Напоминало о том, к чему мне не вернуться.

К кому мне не вернуться.

Ясении тяжело было оставлять мать, но она хотя бы поступала осознанно и помнила о неизбежных последствиях. А я всего лишь поскользнулась на дурацких листьях, упала, отключилась, очнулась и получила другой мир и другое тело вместо гипса. И потеряла всё, что было у меня в моём мире — родителей, увлечения, работу. Хорошо книжным попаданкам — даже если у них и оставалось что-то в родном мире, то они с завидной лёгкостью об этом забывали.

— Бастиан, давай вернёмся к занятиям.

— Как скажешь, — от него не укрылась моя реакция на имя, но ковырять эту рану он не стал.

Впрочем, занятие пользы не принесло. Сила упрямо не материализовалась ни в каком виде, то ли стеснялась, то ли я что-то делала не так, то ли учитель из Бастиана вышел хреновый. Метафоры и аллегории не помогали, мои попытки визуализации тоже. Нападать на меня всерьёз Бастиан не собирался, а толчки вполсилы не производили нужного эффекта. Возможно, дар и без участия мозга понимал, что настоящей угрозы жизни и здоровью хозяйки нет, а раз так, то не стоит внимания обращать.

Промучившись бестолково ещё какое-то время, мы засобирались в город. Я попросила, если Бастиана не затруднит, отвезти меня к мастерской. Надо бы разыскать Антонио, убедиться, что у него всё хорошо.

Как я предполагала, выставленный с виллы вон, Антонио вернулся в мастерскую. Я накоротко рассказала ему, что произошло вчера, извинилась и отправила обратно на виллу Аллиа. Гедеона там нынче нет и, надеюсь, больше никогда не будет, а ни я, ни Инид не выгоним Антонио без действительно веской на то причины. И мастерская мне нужна без проживающих в ней людей. Затем я удостоверилась, что помещения не сильно пропылились за время моего отсутствия. Помыть-протереть-подмести заново не повредит, но, по крайней мере, не надо приводить всё в порядок фактически с нуля.

После я задумалась, что конкретно нужно здесь и сейчас.

Рабочие руки.

Рабочие места есть, кое-какие инструменты остались, на первое время должно хватить. Понятно, что даже если я откроюсь вот прямо сию минуту, никто сюда не побежит и вряд ли в ближайшее время нам грозит завал заказов. Вероятно, и впрямь есть резон позвать Антонио… быть может, его присутствие и имя скорее привлекут соискателей и клиентов.

Кстати, а как тут сотрудников набирают? Интернета нет, объявление о поиске работников на ту или иную должность не разместишь… или, как было раньше, в специализированный журнал не подашь. А ещё раньше, кажется, бюро по трудоустройству были…

Есть ли здесь? Как-то же матушка набрала слуг…

Бастиан со сдержанным любопытством наблюдал за моим мыслительным процессом. Домой он не торопился и, похоже, не имел иных дел, внимания его требующих.

— А что, если открыть мастерскую и повесить на дверь объявление, что нужны сотрудники, и ниже список требований приложить? — я обернулась к жениху, посмотрела вопросительно. Раз уж он здесь околачивается, то пусть хотя бы подскажет что дельное.

Бастиан пожал плечами.

— Мне, знаешь ли, не доводилось обращать внимание на подобные вещи.

Ну да, зачем ему, априори не нуждающемуся в заработке лорду, интересоваться, как люди работу ищут.

Наверное, лучше было Сарику с собой взять или Антонио попросить задержаться… но чего уж теперь, не мчаться же обратно на виллу.

Я занялась наведением порядка в помещениях на первом этаже, а затем, раздобыв в комнате Антонио пару чистых листов и чёрный, обёрнутый коричневой бумагой грифель, села за написание объявления. Набросала черновой вариант и позвала Бастиана оценить. С уборкой он помог, пусть без энтузиазма, но не отлынивал, не жаловался и не ограничивался ролью скучающего наблюдателя. А увидев объявление, переменился в лице.

— Что это?

— Объявление о найме сотрудников в мастерскую… если я что-то неправильно указала в перечне требований или пропустила, то скажи, поправлю. Это черновик, если что…

Положив руку на спинку занятого мной стула, Бастиан глянул на меня сверху вниз.

— Ясения, я знаю, что уровень грамотности в Вайленсии несравнимо выше, нежели в большинстве соседних государств, но я сомневаюсь, что так много вайленцев знают другие языки.

Я посмотрела на написанное.

На жениха.

И снова на написанное.

Но я же вижу, понимаю, что написала…

А потом до меня дошло.

— Напиши что-нибудь ниже, — я сунула Бастиану грифель.

— Что написать?

— Всё равно что.

— Зачем?

— Надо.

Он взял грифель, наклонился к столу, вывел одну строчку под текстом объявления и пододвинул лист ко мне.

— Дорогой роз, дорогой гроз, приди ко мне из мира грёз, — прочитала я вслух. — Сам сочинил?

— Нет, — Бастиан выпрямился.

Ладно, меня, в общем-то, не поэтические таланты жениха волнуют в данный момент.

Я присмотрелась к своему тексту, затем к написанному Бастианом. И чем дольше смотрела, тем яснее проступала разница между ними и тем сильнее становилось удивление, как я могла не заметить этого сразу.

Объявление написано по-русски.

Странно… я же писала хоть что-то с момента попадания сюда?

Кажется, писала… а может, нет. Чего я точно не писала, так это писем, записок и всего, предназначенного для прочтения другим человеком. Необходимости не возникало. И я даже не догадывалась, что запросто могу начеркать что-то на родном языке и не заметить этого.

Я взяла грифель и попыталась написать объявление на вайленском.

Сравнила со своими почеркушками выше.

Чертыхнулась и повторила.

Снова чертыхнулась.

Ну я же читаю на вайленском!

И я переписала строчку Бастиана.

Вчиталась.

Да что же это такое…

Матюгнувшись мысленно, я принялась выводить про розы и грёзы не по памяти, но наивнимательнейшим образом вглядываясь в написанные Бастианом буквы, очень медленно, дабы не сбиться ненароком. И — о, чудо! — под кончиком затупившегося грифеля наконец родилась строка на вайленском. Причём я чётко видела, что и на каком языке написано.

— Что ты делаешь? — любопытство Бастиана растеряло прежнюю сдержанность, и теперь он смотрел то на меня, то на исчёрканный лист бумаги с удивлением и живейшим интересом.

— Оцениваю степень своего попадоса, — пробормотала я.

— Что оцениваешь?

Отлично. Замечательно просто. Я говорю на двух местных языках и не замечаю, когда перехожу с одного на другой, я сносно читаю на вайленском как минимум, но я не могу писать бегло ни на каком, кроме родного. Даже сейчас я попросту переписала строку по букве, как сделала бы с любым языком, неизвестном мне или плохо знакомом.

В дверь парадного входа постучали, и Бастиан ушёл открывать.

Как, ну вот как подобное возможно? Если я говорю и читаю, то почему не могу писать? И что теперь делать? Добавить уроки чистописания к прочим занятиям? А как учиться самостоятельно, если я не сразу вижу разницу между буквами разных алфавитов? Как мне понять, что я написала и правильно ли?

К слову, разница была не столь и велика, всяко не иероглифы какие-нибудь. Но оптимизма факт этот не прибавлял.

За моей спиной зазвучали шаги и голоса.

Я обернулась.

— Ясения, — Дастин приветливо мне улыбнулся. — Брат, как обычно, никого не предупредил, когда улетел рано утром, но я догадался, где можно разыскать тебя в более поздний час.

— Работу с даром лучше начинать с восходом солнца, — пояснил Бастиан с важным видом. — Чем выше поднимается солнце, тем больше энергии в теле.

— Разве ж в таком случае не разумнее начинать в полдень?

— Подъём энергии должен быть столь же неспешным, что путь солнца, следующим за ним от малого к великому.

Дастин лишь головой покачал и подошёл к столу, за которым я сидела, обозрел лист бумаги.

— Что это?

— Я хотела написать объявление о найме сотрудников и повесить на дверь, — призналась я. — Вдруг кто заинтересуется…

— Только отчего-то решила написать его на другом языке, — сообщил Бастиан.

— Кажется, у меня проблемы… с чистописанием, — уточнила я. — Наверное, подзабыла за годы в Эргерштерне… быть может, кто-то из вас напишет, если вам не трудно? Объявление нужно сейчас, а не когда я вспомню, как писать правильно…

— Я напишу, — согласился Дастин. Выдвинул соседний стул, сел. Заново оглядел мои каракули и добавил: — Только продиктуй, что ты хотела указать в объявлении. И написать нужно не одно, но несколько и развесить на городских площадях, где их увидит больше людей, чем здесь.

Я кивнула и встала. Надо взять в комнате Антонио ещё бумагу…

— Я заточу, — заметив, как я растерянно смотрю на затупившийся грифель, Бастиан реквизировал его у меня.

— Я разузнал насчёт прислуги, которую Гедеон столь опрометчиво выгнал, — Дастин проводил удаляющегося брата задумчивым взглядом. — Трое согласны вернуться.

— Да? Ну это же здорово… наверное.

Только платить прислуге по-прежнему нечем.

Ужин накануне готовила Мелетта. С сервировкой и подачей его в столовую я решила не заморачиваться и уговорила Инид спуститься на кухню и поесть там. Андро растопил котёл в котельной, а Сарика и Клементина продолжили выполнять свои обязанности, однако нехватка рук всё равно ощущалась.

К тому же Мелетта сообщила, что с продуктами у нас негусто, а есть должны не только мы с матушкой, но и остальные слуги, сколько бы их ни было.

И через пару-тройку дней нам будет нечем топить. Причём не только большой котёл для воды, но и плиту на кухне.

— Людям не нравится отсутствие жалованья и грубое обращение, — тактично заметил Дастин.

— Трудно их в этом винить, — я посмотрела в окно.

За распахнутыми створками текла неспешная жизнь мастеровой улицы. Соседи нами интересовались весьма умеренно, я не припоминала случая, чтобы кто-то из соседних мастерских зашёл полюбопытствовать, что происходит в давно заброшенном здании.

— Поэтому я и хочу, чтобы мастерская заработала как можно скорее, — я отвернулась от окна.

— Мастерская всё равно потребует времени. Может статься, больше, чем тебе кажется.

— Я понимаю, что может потребоваться ещё дофига вложений. Понимаю, что на более-менее внятный доход в ближайшие месяцы мы не выйдем. Хорошо, если сможем вовремя платить работникам здесь и на вилле. Но что ещё делать? Матушка может последние драгоценности продать, однако их слишком мало, чтобы обеспечить нас надолго.

— Не надо продавать драгоценности, — Дастин поймал мою руку, нимало не заботясь, что я ухитрилась испачкать пальцы грифелем. Подержал в своей, глядя на меня снизу вверх. — Я заплачу.

— Что? Нет, не стоит…

Всё-таки мы ещё не женаты, чтобы я начала жениховым приданым распоряжаться.

— Стоит. Ты сама говорила, вам скоро продукты отпускать перестанут… как можно допустить, чтобы вы умерли с голоду? И без слуг вы не справитесь…

— Справились бы… будь вилла меньше раз в пять.

И снабжена всеми современными удобствами.

А так…

— Не думай об этом, — мягко заметил Дастин. И добавил тише: — Не забывай, совсем скоро мы с братом ступим под кров твоего дома не как твои суженые, но как твои мужья.

Ах, да, свадьба ж через месяц.

Вот уж не было печали…