Глава 19

На площадях Лораны имелось нечто вроде доски с объявлениями, где размещались всякие «требуется», «ищу», «срочно нужно», а также указы городского совета и столичные новости. Строго говоря, это была не доска, но выбеленная часть стены одного из общественных зданий на площади, куда любой желающий мог прикрепить своё объявление.

Мы втроём слетали на каждую площадь Лораны и оставили среди прочих листков с объявлениями на стене своё. Ещё повесили одно в начале мастеровой улицы и занесли несколько в лавку травницы и пару-тройку ближайших питейных заведений.

На двери мастерской Аллиа тоже повесили.

Устраивать торжественное открытие пустой мастерской смысла не имело, и потому на эту идею я сразу забила. Да, если бы была возможность обставить открытие как следует, с рекламой и всякими приятными плюшками первым клиентам, тогда резон был бы. А так овчинка выделки не стоила.

Поэтому мастерская Аллиа открылась так же, как закрылась когда-то — тихо, незаметно, без шума, пыли и людей, готовых заполнить её помещения и как работники, и как посетители.

Антонио согласился поддержать престиж заведения своим в нём присутствием. Ради такого дела он оделся поприличнее и провёл ревизию инструментов и прочих необходимых для работы вещей, о которых я имела смутное представление. Перебиться тем, что есть, мы и впрямь могли, особенно если работников будет поначалу мало.

Работников не было вовсе.

Минула неделя, но желающих трудоустроиться на вакантное местечко не нашлось. Хотя я честно пообещала в объявлении всё, что только можно пообещать в здешних условиях.

Впрочем, клиентов не было тоже, так что отсутствие рабочих рук мешало не сильно. Я понимала, что по-хорошему нужна реклама — люди на мастеровую улицу приходили с конкретными целями, зная, куда, зачем и к кому они идут, и в места по соседству не заглядывали и новости не разносили. Порой случались любопытствующие мимокрокодилы, но толку от их любопытства было мало и оказания услуг по профилю они не искали.

По утрам мы с Бастианом осваивали магические премудрости.

Вернее, пытались.

Как и в мастерской, дела на ниве магии обстояли преотвратно. Моя сила, похоже, сочла, что являть себя миру стоит лишь в случае реальной опасности, а до той поры можно залечь в спячку. Мне не помогали ни лекции Бастиана, ни подобие спарринга, ни чтение умных книг, которыми поделилась Каталина. Я не представляла, как материализовать силу, и ни одна из множества моих попыток не увенчалась успехом. Если бы я не видела собственными глазами, как горит моя рука, то впору предположить, что никакого дара у меня нет и в помине.

В результате мы тратили около часа на бесплодные попытки, а после Бастиан отвозил меня в мастерскую, где я проводила время до вечера за чтением книг, изучением кристаллов и беседами на магические темы с Антонио. Вечером мы с Антонио закрывали мастерскую и возвращались на виллу, где нас ожидали ужин и Инид. Прислуги в доме по-прежнему не хватало, но я отказывалась от предложения Дастина нанять недостающих людей. Хватало того, что он платил по нашим счетам, обеспечивая нас и дом всем необходимым. За всю мою жизнь я зависела финансово только от одного-единственного мужчины — моего папы и то когда была несовершеннолетней и не работала в принципе, а в другом мире погляди-ка, докатилась, называется. Ещё и в матриархальной стране, где финансовая зависимость женщины от мужчины, тем более женщины высокого рода, полагалась возмутительной и неподобающей.

Но и гордо отказываться от помощи Дастина не получалось. Я же не одна, я отвечаю за мать и за людей, оставшихся на вилле Аллиа, да и сам дом следовало поддерживать хотя бы в подобии порядка.

Дастин каждый день заглядывал в мастерскую, меня проведать. Бастиан иногда оставался, а иногда привозил меня и улетал в неизвестном направлении. Пару раз заходила Каталина и один раз Розалин. Я надеялась, что хотя бы Сандре не взбредёт в голову навещать меня, пока мастерская не встанет на ноги.

Ещё прямо по курсу ожидалась свадьба, событие куда более простое, понятное и конкретное, нежели мой дар, и ожидаемое, неизбежное и с чёткими сроками, в отличие от доходов мастерской. Я помнила о свадьбе, и женихи, надо полагать, тоже не забывали, но мы её не обсуждали, разве что Дастин мог в разговоре, между делом, упомянуть, что скоро мы трое сменим статус по отношению друг к другу. И, если честно, я понятия не имела, что от меня требуется.

К свадьбе нужно готовиться заранее — это аксиома, вполне себе актуальная и в другом мире. Приехать в ЗАГС в чём есть, быстренько расписаться и уехать не получится и не только по причине отсутствия соответствующего госучреждения. Но что и как делать в мире, где нет салонов свадебных платьев, дарующих столь бесценную возможность приобрести готовый наряд? Где нет интернета, из коего можно почерпнуть всю недостающую информацию? Где не закажешь столик в ресторане и не разошлёшь приглашения всем, кого хочешь видеть — и кого надо видеть — на собственной свадьбе? То есть разослать-то можно, но как их писать, когда писать не умеешь, как сделать рассылку, если разносить письма должны отсутствующие у нас слуги, и кому отправлять, если я никого не знаю? И я ведать не ведала, где, согласно вайленским традициям, следует устраивать свадебное торжество, у невесты или у женихов. Как организовывать застолье, и кто должен составлять меню. И что вообще с праздничным столом делать, если один из женихов, по сути, содержит семью невесты?

Память Ясении на сей счёт благоразумно молчала. А спрашивать у других я стеснялась. Читать одолженные Каталиной книги и обсуждать с Антонио полярность кристаллов в артефактах было интереснее, нежели устраивать предсвадебные пляски с бубном.

Или всё дело в том, что мне в принципе не нравилась свадьба как обязательное к исполнению мероприятие, с которым возни много, а толку мало?

Возможно.

На вторую неделю Сандра таки нагрянула с визитом. К счастью, не в мастерскую, но прямиком на виллу Аллиа. Я узнала об этом постфактум и порадовалась малодушно, что не присутствовала при явлении свекрови.

Сандра проинспектировала виллу и осталась недовольна увиденным. Ей известно, что её сын оплачивает наши счета, но насколько запущены дом и ситуация, представляла она плохо. Как мне позднее рассказала Сарика, бедная Инид тенью следовала за Сандрой из комнаты в комнату и не могла внятно объяснить, почему всё так, а не как подобает. Матушка попеременно то бледнела, то краснела, заикалась и терялась и невразумительный лепет её не произвёл на Сандру должного впечатления. Влияние Гедеона на жизни матери и дочери Аллиа ей не понравилось и ещё меньше — факт, что уродственничка отправили восвояси только недавно, а до того позволяли крутить нами обеими, как ему вздумается. И это Сандре ещё не все подробности известны…

Ознакомившись с местом будущего проживания сыновей, Сандра осведомилась, посещали ли мы храм, дабы договориться о венчании на запланированную дату.

Я храм не посещала.

Матушка тем более.

В результате на следующий день после очередной бессмысленной тренировки Бастиан повёз меня не в мастерскую, но в храм. Тот самый, недавно построенный. Потому как Ясения кейра высокого рода и не подобало ей брачные обеты принимать в маленьком храме, выбранном по принципу, какой к дому расположен ближе. Договориться о венчании на нужную дату оказалось несложно, главное, чтобы на это же число не было запланировано иных мероприятий, подразумевающих немалое скопление народу. Двуликой богине независимо от её ипостаси служили и мужчины, и женщины, но проводить важные церемонии вроде венчания или проводов умершего в последний путь дозволялось лишь старшим жрицам. В храмах Пресветлой соединяли двоих и более в брачный союз и проводили церемонию для новорожденных, похожую на крещение. В храмах Тёмной матери, соответственно, отправлялись все ритуалы, связанные со смертью. Супруги богини того же веса не имели и храмы им не посвящались, отчего статус их в божественной иерархии и в жизни простых смертных оставался для меня загадкой.

Договорившись с одной из жриц, мы прошлись по просторному пустынному залу храма, рассматривая витражи и фрески на стенах и своде. Богиня представала на них в окружении цветущих садов и диких лесов, купающейся полуобнажённой девой и охотницей с луком, сопровождаемая прекрасными нимфами или мужьями. Она была беззаботной девушкой с тонким станом, матерью, чей растущий живот не скрывали свободно ниспадающие одеяния, и госпожой, полноправной властительницей мира вокруг. Я с интересом разглядывала всё, Бастиан задержался перед фресками на стене, изучая их с задумчивостью, видеть какую в его исполнении мне ещё не доводилось. Когда я поравнялась с ним, он монотонно перечислил имена художников, расписывавших храм, и их заслуги на ниве живописи, и мне показалось, что в голосе его прозвучало сожаление.

Розалин говорила, что храм построили после отъезда Ясении в Эргерштерн… значит, Бастиан вполне мог бы быть одним из тех художников.

Но не стал.

Храм мы покинули в молчании. Когда мы сели в лодку, я вспомнила вдруг кое о чём и решилась спросить:

— А старую вывеску для мастерской Аллиа кто обновлял — действительно твой знакомый художник или… ты сам?

Он посмотрел на меня неожиданно колюче, но всё же ответил:

— Я, — положил ладонь на короб, и лодка поднялась в воздух. Бастиан помолчал и добавил, глядя в сторону: — Верно думаешь. Именно таков верхний предел моей мазни — вывески подкрашивать.

— Я так не думаю.

— Батюшка так думает. Матушка. И вообще все.

— Уверена, что твой отец так не думает, — я поймала себя на мысли, что понятия не имею, как его биологический отец относится к увлечениям сына. Собственно, я по сей день с ним незнакома, со вторым супругом Сандры. — И никто не думает.

Набрав высоту, лодка развернулась и взяла курс на мастеровую улицу.

Точнее, я думала, что на мастеровую.

И заметила, что летим мы не туда, лишь когда лодка пошла на снижение. Села она на тихой тесной улочке, перед ничем не примечательным трёхэтажным зданием со светлыми песочными стенами. Опознавательных вывесок нет ни на нём, ни на соседних домах и бывать здесь раньше мне не доводилось.

— Это не мастерская, — заметила я.

— Отчего же? В некотором смысле мастерская, — Бастиан первым выбрался из лодки и меня подхватил. Я только и успела, что ноги поджать, дабы не зацепиться за борт. — Пойдём.

За незапертой дверью скрывалось нечто похожее на подъезд обыкновенного многоквартирного дома: небольшой полутёмный тамбур, две створки по обеим его сторонам и лестница. Мы поднялись на второй этаж по пыльным ступеням, озарённым светом, падающим из узкого окна на лестничной площадке, и оказались перед чёрной дверью. Бастиан открыл её и пропустил меня вперёд.

— Заходи, — подождал, когда я переступлю порог, и вошёл следом, захлопнул дверь. А затем вдруг повысил голос, отчего я чуть на месте не подскочила. — Маттео, ты здесь? Если ты голый, то будь добр, надень что-нибудь, а то у нас гости.

Я огляделась.

Что это?

Студия?

Пожалуй.

Одно просторное помещение с большими окнами, хаотично заставленное столами, стульями, табуретами, мольбертами и тумбами. В центре нечто вроде маленького подиума, укрытого красным покрывалом, дальняя часть комнаты пряталась за занавесками, по виду смастерёнными из обычных белых простыней. Напротив окон узкая деревянная лестница, ведущая на третий этаж. На каждом столе бардак, причудливая мешанина из кистей, грифелей, палочек, листов бумаги, грязных тряпок и каких-то комков. На одну из тумб водружён бюст, причём тот бюст, который женская грудь, обнажённый, вылепленный точно, до мельчайших деталей. К груди прилагалась голова, но лицо почему-то было нечётким, грубым, с налётом абстракционизма. Или, быть может, автору сего груди удавались лучше, чем лица.

На другой тумбе высилось нечто угловатое, стыдливо прикрытое тряпочкой. Угадать, что скрывалось под несвежим отрезом ткани, бюст, грудь или вольное изображение невесть чего, возможным не представлялось.

На третьей стоял деревянный, наспех обтёсанный чурбачок.

Четвёртая пустовала.

В углу я заметила несколько холстов, поставленных ребром на пол, явно не чистых, но подходить и любопытствовать, что на них нарисовано, не стала. Шагнула к ближайшему столу, посмотрела на схематичные наброски на листах бумаги.

Люди. Мужчины и женщины, разного возраста и разного социального положения, перехваченные в моменте, словно сфотографированные украдкой.

Через распахнутые оконные створки долетал гомон голосов — окна выходили на куда более оживлённую улицу, нежели подъезд.

— Маттео!

— Чего орёшь-то как оглашённый? — по лестнице спустился человек. — Не в глухом лесу, чай.

Молодой мужчина, примерно одного роста с Бастианом и на вид несильно старше. А может, и моложе, даром что внешность такая, с какой возраст годами остаётся неопределённым, неявным. Чёрные нечёсаные волосы торчали в разные стороны, синие глаза казались несколько запавшими на худощавом лице. И уши… лопоухие такие.

И не похоже, чтобы штаны и рубаху он только что натянул впопыхах.

Бастиан взял меня за руку, привлёк ближе к себе.

— Ясения, знакомься, это Маттео, мой друг. Маттео, моя суженая Ясения.

— А-а, твоя суженая, — Маттео оглядел меня и кивнул в знак приветствия. — Рад наконец увидеть тебя воочию, во плоти… а то одними лишь рассказами и потчуют, что Бастиан, что Кати. Проходите, располагайтесь…

— Значит, ты сюда мою вывеску относил? — догадалась я.

— Сюда, — Бастиан обернулся к столу, где лежали наброски, и небрежно сгрёб их в кучу.

— Розалин говорила, что ты ни в какой художественной мастерской не состоишь…

— Не состою.

— У нас, милая Ясения, не совсем чтобы мастерская… всяко не официальная, — принялся объяснять Маттео. — У нас тут скорее…

— Клуб по интересам? — предположила я.

— В яблочко. И пока ещё ни один ни живописец, ни скульптур, ни иной мастер, вышедший из этих стен, не овеял это место ореолом своей славы и признания, — и Маттео эдак выразительно в спину Бастиана глянул.

— И при чём здесь я? — отозвался Бастиан не оборачиваясь.

— А кто из нас учился у самого маэстро Бодевелле?

— А я у него учился?

— Разве нет? Или ты только моделям глазки строил? — Маттео сообразил вдруг, что я не какая-то случайная девица, а невеста, в присутствии которой неприлично упоминать о прошлых увлечениях её жениха, и поспешно изобразил извиняющуюся улыбку. — Прошу прощения.

— Ничего страшного, — отмахнулась я и не удержалась от замечания: — Так что, дорогой, ты и с моделями спал?

— Ясения.

— Да, — Маттео охотно сдал приятеля с потрохами.

— Маттео.

— Что?

— Твой болтливый язык когда-нибудь тебя погубит.

— Возможно, — легко согласился Маттео и перевёл взгляд на меня. — Может, налить тебе чего? У нас остались освежающие напитки… и немного еды после вчерашней попойки…

Я припомнила, что вчера был как раз тот день, когда Бастиан привозил меня в мастерскую и испарялся с радаров. Не сюда ли он сбегает в такие дни? Если судить по замечаниям Розалин, не похоже, чтобы многим было известно об этом месте… особенно среди Лилиашей.

Наверное, в моём взгляде отразилась догадка, потому как Маттео добавил:

— А, ты не думай. Бастиан много не пил и ушёл рано.

Логично, если ему с утра пораньше на тренировку меня везти.

— Рада за себя, — заверила я со всей серьёзностью.

— Отчего за себя? — не понял Маттео.

— Ну мне же достанется пьющий муж-гуляка.

— Тем идеальнее будет выглядеть мой брат, — вставил Бастиан.

Маттео качнул головой и скрылся за занавесками. Я повернулась к соседнему столу. На столешнице тоже разбросаны листы, но желтоватая бумага сплошь исчёркана схемами и чем-то, похожим на чертежи.

— Ты тут прячешься? — произнесла я нейтральным, ровным тоном.

— Иногда, — Бастиан перевернул стопку листов чистой стороной вверх. — Сама видишь, это не настоящая мастерская и люди, которые здесь собираются, редко когда претендуют на славу и признание. И в мастерских у уважаемых известных маэстро они не учатся.

— Каталина тоже сюда приходит?

— Да. Я, Кати и Маттео дружим… кажется порой, что всю жизнь. Хотя на самом деле познакомились в юности, когда нам всем было не больше, чем Рози нынче.

И, что удивительно, оба они, Каталина и Маттео, простолюдины.

Бастиан обошёл стол, выдвинул ящик и достал несколько листов. Положил передом мной на край столешницы.

Я посмотрела.

О, да это же я…

Вернее, Ясения.

С дюжину её портретов, сделанных чёрным грифелем, в анфас, в профиль, в полуоборот… и довольно точных.

— Ты здорово рисуешь.

Он пожал плечами с равнодушием человека, не считающего свои таланты чем-то выдающимся, стоящим пристального внимания.

— Честно, — добавила я. — Не веришь?

— Это не имеет значения.

— Почему?

— Потому что это, — Бастиан указал на листы, — не то, что от меня ждут.

— Но почему нет? — я действительно не понимала причин его упёртости в этих вопросах. — В Вайленсии благородные кейры работают… ну, не совсем, конечно, так же, как трудятся люди из сословий попроще, но тем не менее в большинстве своём они не проводят всё время в праздности, развлечениях и растрате состояния, накопленного предками. Роду Аллиа принадлежит мастерская и никто не считает зазорным, что я, леди… благородная кейра, провожу там много времени, пытаюсь восстановить её сама. И матушка некогда занималась ею сама, пусть бы не шибко удачно. Дастин регулярно посещает принадлежащие Лилиашам заводы… мануфактуры. Розалин тоже чем-то управляет, не говоря уже о ваших родителях. И всё нормально. Так в чём проблема? Или благородным кейрам нельзя заниматься творческой деятельностью, но только той, что гарантированно пополнит родовое состояние?

Бастиан повернулся лицом к окну, присел на краешек стола. По улице проехал экипаж — я уже научилась отличать звуковое сопровождение этого процесса от иных шумов, время от времени наполняющих оживлённые улицы.

— Заниматься можно, — Бастиан заговорил не сразу, но после паузы, разбавляемой доносящимися из-за занавесок стуком и звоном посуды. — Нежелательно вовсе отказываться от дел рода в угоду… творческой деятельности. В детстве и юности я был не самым… послушным и усидчивым учеником. Я хотел рисовать и не видел себя ни в чём ином. Канцелярский язык цифр был мне противен, а управление гляделось непостижимым занятием. Порой мне кажется, что тогда и мир вокруг виделся совсем иным… а может, он и впрямь таким был в глазах юнца, многого ещё не понимающего и не замечающего. Мне не запрещали рисовать, не думай. Мать и отца, безусловно, огорчало отсутствие у старшего сына должных устремлений… но у них был Дастин, который всегда оправдывал их ожидания. А дар расцвёл в Розалин, так что сильно родители не печалились. А отец… второй отец часто повторял, что всякий дар, не только дар силы, нуждается в неустанном пестовании, уходе и заботе, иначе что произрастёт из семян, брошенных походя в первый попавшийся кусок земли?

Надо полагать, второй отец — это который биологический папа Бастиана.

— Поэтому родители огорчались, но позволяли мне делать всё, что я пожелаю. Когда я стал старше, меня отправили в мастерскую маэстро Бодевелле. И как-то так сложилось, что маэстро, несмотря на свой талант и имя, известное всей Вайленсии, мне не понравился. Я ему, к слову, тоже не пришёлся по нраву. Он называл меня избалованным мальчишкой, мнящим, что раз он талантлив, то более ни в чём не нуждается. Я полагал, что маэстро давно закостенел в собственной славе и убеждениях. Он велел делать так, а я хотел делать иначе. Мы не сходились ни в одном вопросе и единственное, в чём мы пришли к согласию — что мне лучше покинуть его мастерскую и больше никогда не переступить её порога.

Я перебрала россыпь портретов Ясении. Выглядит вполне себе натуралистично, не возникает ощущения, будто смотришь на картину средневекового художника со всеми особенностями манеры изображения людей в те года.

— Думаю, мы оба были разочарованы. Позднее, как я слышал, маэстро признавал, что семена моего дара могли бы дать неплохие всходы… если бы не моя самоуверенность, желание делать всё по-своему и отсутствие прилежания, терпения и умения принимать наставления других, — Бастиан усмехнулся. — Но сильнее нас обоих были разочарованы мои родители. Матушка предлагала пойти в ученики к другому живописцу, однако я наелся досыта прошлым ученичеством. Тогда отец заговорил о том, что коли мне не по нраву состоять в чужой мастерской, то стоит открыть свою. Я рассмеялся ему в лицо. Молодой недоучка Лилиаш будет конкурировать с именитыми мастерами? Да и зачем мне это? Позднее я купил эти комнаты, и мы с Маттео устроили здесь… как ты сказала? Клуб по интересам?

Я кивнула. И спросила:

— Так это твоё помещение?

— Приобрёл его я. И отдал Маттео. У него монеты в кошельке надолго не задерживаются и жить ему обычно негде, только если к матушке своей возвращаться.

— Твои родители о нём не знают?

— Нет. Не должны, по крайней мере, — Бастиан помолчал и продолжил: — Вскоре они всё чаще стали заговаривать о том, что раз у меня ничего не вышло… с художественной деятельностью, то неплохо было бы уделить внимание вещам куда более серьёзным. Делом настоящим заняться… или вспомнить, что девушки существуют не только для мимолётных увлечений. Лет мне уже немало и разве ж не странно, что благородные кейры не желают меня в мужья? И чем больше они об этом говорили, тем чаще я… сбегал. К девушкам, готовым предложить мне мимолётные развлеченья и не требующим ничего взамен. К гулянкам, во время которых можно ни о чём не думать. Или вот сюда, — он задумчиво оглядел студию, словно давно тут не бывал. — Порой я сажусь подле окна и рисую тех, кого вижу внизу. Просто так, как запомню. И когда таких непрошеных портретов скапливается слишком много, я их сжигаю.

— Зачем?

— Что ещё с ними делать? Эти люди не просят их нарисовать, не заказывают своих портретов. Постепенно родители свыклись с мыслью, что я такой и другим не стану. Только отец нет-нет да упоминает… не может не упомянуть. А я не могу не ответить.

Нет, всё-таки тяжело, когда пап двое и каждого дети называют отцом, и хрен поймёшь, когда имеют в виду биологического, а когда того, кто второй муж мамы.

— Или я думал, что свыклись. А оказалось, матушка не потеряла надежды отправить меня в род благородной кейры… пусть бы с братцем заодно.

— Я тебе настолько не нравлюсь? — я сложила портреты Ясении в стопку.

Или можно уже полагать их своими? Из чёрных линий складывалось личико Ясении, её черты, её профиль, однако это мой взгляд, мой наклон головы. Даже волосы не уложены в подобающую причёску, которой настоящая Ясения не пренебрегала, но либо распущенные, либо собранные в обычный хвост.

— Нравишься. Даже слишком. Мне было легче, когда я видел только твой портрет. Или когда увидел тебя впервые. Ты меня не поразила. Совсем.

— Ты меня тоже, — призналась я. — И это твоё предложение сделки… глупее не придумаешь.

— У меня тогда уже сложился образ… со слов матушки и брата…

— И собственного представления обо мне?

— Да, — Бастиан снова усмехнулся. — Но затем ты меня удивила. А потом ещё раз. И ещё… ты постоянно меня удивляешь.

— Сочту за комплимент.

Из-за занавески вышел Маттео с подносом, нагруженным тарелками, бокалами и кувшином.

— Рад, что ты открыл-таки сердце своей суженой, но давай всё же угостим её… всем, что есть, — он осмотрелся, но счёл столы местом неподходящим для принятия пищи и водрузил поднос на подоконник. Пододвинул к окну ближайший табурет и жестом предложил нам выбрать, кто где будет сидеть.

Мы с Бастианом расселились на подоконнике, по обеим сторонам от подноса, и табурет достался Маттео. Потом мы ели, пили лимонад, разговаривали и иногда смотрели на людей внизу. Дальше по улице располагалась таверна под многозначительным названием «Багровый змий», и Маттео поведал, что обычно туда они ходят, дабы накупить выпивки и закусок для своих гулянок.

В клубе по интересам собиралась молодёжь, по большей части незнатного рода, не обременённая ни лишней ответственностью, ни чрезмерными амбициями. Они рисовали, лепили, чертили и мастерили, фантазировали, делились идеями, которые полагали новаторскими, и совершенствовали своё мастерство так, как видели это сами. В перерывах пили и предавались разврату. Нет-нет, заверил Маттео поспешно, пить без меры и заводить интрижки необязательно, просто сложилось так, что многие приходят сюда ещё и за этим. Собирались дважды в декаду, смотря по наличию свободного времени и желания, хотя близкие друзья Маттео могли приходить в любое время и сколько душе угодно заниматься… искусством, а не тем, что на ум само просилось. Не было здесь ни строгих учителей, ни единого в своём направлении наставничества, ни суровой дисциплины, но лишь свободное виденье каждого.

Натурщики в клубе случались обоего пола, да и девушек среди молодых талантов хватало. И да, большинство здешних завсегдатаев пусть и видели себя гениями и революционерами в искусстве, стоящими выше традиционных школ и именитых мастеров, однако доказывать свою гениальность миру отчего-то не торопились. Маттео показал мне несколько работ местных художников и некоторые из них явно тяготели к авангардизму и импрессионизму. Не то чтобы радикально и узнаваемо, но заметно отличалось от фресок в храме Пресветлой богини и от того, как писали картины в эпоху Возрождения.

Посмотрев чужие работы, я решилась спросить о картинах кисти Бастиана. Не могут же портреты случайных людей и Ясении быть единственным, что нарисовано им за последние годы? Ладно, положим, работы, написанные в годы юности, могут находиться не здесь или вовсе не сохраниться, но должно ведь быть что-то новое?

Бастиан поморщился и вместо него ответил Маттео. Пара-тройка картин из тех, которые Бастиан соизволил закончить, припрятана в одной из комнат на третьем этаже, так, чтобы их не видел никто, автор в том числе. Там же лежит с десяток незаконченных работ.

Даже не знаю, много это или мало?

— Напиши мой портрет, — предложила я вдруг.

— Прости? — кажется, моя идея не встретила понимания у Бастиана.

— Напиши мой портрет, — повторила я терпеливо.

— Зачем?

— Просто так. Портреты же заказывали не только ради демонстрации невесты жениху.

Тот портрет, что Инид привезла из Эргерштерна и передала Сандре, дабы та лучше себе представляла потенциальную невестку, написан года за два до смерти отца Гедеона и предназначался для будущих женихов. Часы, потраченные на позирование, остались среди вороха не самых приятных воспоминаний Ясении. Гедеон пожелал всенепременно присутствовать при визитах художника и во время каждого следил ревниво за ними обоими, словно немолодой мастер мог наброситься на Ясению или она начала бы оказывать ему недвусмысленные знаки внимания. А отец Гедеона, увидев законченную работу, раскритиковал её в пух и прах, отдельно пройдясь по внешности девушки. Однако художник наотрез отказался писать портрет заново за бесплатно, а беррену Ваттермаейру не шибко хотелось тратиться лишний раз на вайленскую девку.

— У тебя есть твой портрет, — напомнил Бастиан.

— Я на нём моложе на два года и… немного другая, не такая, как сейчас. И воспоминания с ним связаны… сомнительные. А я хочу видеть себя нынешнюю.

Ясению, в которой проступает всё больше моего, Альбининого.

— Ну так как, возьмёшься?

— По-моему, неплохая мысль, — вставил Маттео.

— А ты согласна позировать? — Бастиан посмотрел на меня в упор, выжидающе.

— Да.

— Здесь, — он указал на подиум за моей спиной.

— Почему нет?

— Хорошо. Как скажешь, любовь моя.