Глава 11

Майя

Мы врываемся в фитнес-центр загородного отеля «Ясная Поляна», и Михаил захлопывает за нами дверь, прежде чем кто-либо успевает заметить, куда мы скрылись.

Богатырёвы арендовали весь комплекс целиком, так что небольшой спортивный зал совершенно пуст. Только несколько неиспользуемых беговых дорожек, велотренажёров, силовых тренажёров и гантелей безмолвно взирают на нас. Резкий запах антибактериального средства бьёт в ноздри, заставляя поморщиться.

Я достаю бесплатную бутылку минеральной воды из небольшого холодильника, откручиваю крышку и устраиваюсь на скамье, прикреплённой к массивному металлическому стеллажу.

— В следующий раз, когда будешь меня спасать, — обращаюсь я к Михаилу, пока он тоже берёт воду, — можешь сделать это не самым унизительным способом?

Он садится на тренажёр и так резко откручивает крышку, что я понимаю — это далеко не первый раз, когда он пользуется подобными тренажёрами.

— Неужели ты не способна просто сказать спасибо? — произносит он с недоверчивым взглядом.

— О, пожалуйста! Ты спасал и свою собственную шкуру тоже.

Он качает головой с явным раздражением:

— Ты просто невероятная.

Это игра, в которую он со мной играет, и я не собираюсь поддаваться на провокации. Сейчас я почувствую себя виноватой, скажу спасибо, а он самодовольно ухмыльнётся и окажется в выигрыше. Не дождётся!

— Я скажу спасибо, когда ты извинишься, — заявляю я, бросая ему вызывающий взгляд.

Никто из нас не отводит глаз. Отвернуться первым сейчас — это всё равно что признать поражение в игре на выдержку, а я точно знаю, что не проиграю.

— Ты права. Прости.

Моя голова резко дёргается назад от удивления. Рот приоткрывается. Я совершенно теряю дар речи.

Это последние два слова, которые я ожидала услышать из уст Михаила после фразы «ты права».

Я глубоко вдыхаю и начинаю двигаться медленно. Очень осторожно. Видеть Михаила извиняющимся — это всё равно что наблюдать за оленёнком в дикой природе: один неверный шаг, и он помчится прочь, исчезнув навсегда в чаще.

— За что именно ты извиняешься? — мягко интересуюсь я, словно пытаясь заманить пугливую бабочку в свои ладони.

Он тяжело вздыхает, откидываясь на спинку тренажёра и устремляя взгляд на свои руки. Михаил после утренней стрижки выглядел хорошо весь день, но раскаивающийся Михаил действительно что-то со мной делает. Я невольно ёрзаю на скамье, пока тёплая волна прокатывается по моей груди.

— Я был холоден с тобой, — произносит он, встречая мои глаза своими пронзительно-голубыми. — И невыносимо груб. Я немного схожу с ума, когда вынужден общаться с родителями.

— Понимаю, — киваю я с сочувствием. — Но за что конкретно ты извиняешься?

Его лоб покрывается морщинками недоумения, пока он внимательно изучает моё лицо:

— Что ты имеешь в виду? Я же только что объяснил.

— За какие именно конкретные случаи ты приносишь извинения?

Он смеётся с явным удивлением:

— Ты серьёзно сейчас?

Я просто молча смотрю на него, не сдаваясь.

— Ладно, хорошо. Прости меня, за то, что был резок с тобой, что сказал маме, будто это ты придумала историю о том, что Артём и София сбежали, что отказался целовать тебя в конференц-зале и за то, что называл тебя Капитаном. Это было в последний раз, обещаю.

Мои глаза сужаются с подозрением:

— И за то, что припарковался в моём шатре?

— Нет, мотоцикл стоит на парковке.

— Фу! — восклицаю я, резко отворачивая голову, раздражённая тем, что всё ещё вижу его отражение в зеркалах спортзала.

Он улыбается с явным удовольствием:

— Ты очаровательна, когда злишься.

— Тогда я, должно быть, чертовски неотразима прямо сейчас.

Он смеётся, пока я сверлю его испепеляющим взглядом. Теперь это уже совершенно другая игра. Я больше не злюсь по-настоящему. Совсем нет.

— Прости, что припарковался в твоём шатре, — произносит он с той самой улыбкой, которая притягивает мои глаза к его губам и не отпускает. — Я сначала действительно думал, что это разрешено, раз место находится на общей парковке.

— Это извинение или…

— Но, когда ты подлетела ко мне, полная огня и неукротимой страсти… — продолжает он, и его дыхание заметно учащается, пока он живо представляет эту сцену в уме. — Ты была настолько убедительной и яркой. Мне просто пришлось что-то сказать, чтобы удержать твоё внимание на себе подольше.

Моё тело невольно наклоняется ближе, пока я задерживаю дыхание.

— Я понял, что ты была очень расстроена и тебе остро необходимо было выплеснуть это на ком-то. Я не возражал стать этим человеком. Иногда я использую свою природную способность быть придурком во благо, знаешь ли.

— Я действительно была очень расстроена, — признаюсь я с мягким, почти извиняющимся смехом. — Добрыня Никитич и Илья Муромец совершенно не оценили мою еду. Возможно, она оказалась слишком изысканной для их вкуса.

— Мне она показалась восхитительной.

— Тебе повезло, потому что, уверена, останется огромное количество еды, — говорю я, чувствуя, как мои щёки розовеют от смущения. — И ты вовсе не придурок, Михаил.

Он смотрит на меня так, словно отчаянно хочет мне поверить, но не решается.

— Ты самый раздражающий человек, которого я когда-либо встречала в своей жизни, но проводить время с тобой оказалось не так уж плохо. Это было даже немного весело. Дико и страшно, но определённо весело.

Воздух в спортзале наполняется чем-то особенным, пока мы смотрим друг другу в глаза. Не знаю точно, что это такое, но мои губы невольно приоткрываются, а волоски на руках встают дыбом от предвкушения.

— Значит, мы в порядке? — осторожно спрашивает он.

— В полном порядке.

— Нам не потребуется семейная терапия?

Я качаю головой с улыбкой:

— Пока ты свободен от обвинений.

Моё дыхание замирает, когда он медленно поднимается. Он подходит поближе и устраивается на большом надувном мяче, достаточно близко, чтобы я могла почувствовать аромат его одеколона. На этот раз запах не вызывает у меня тошноту.

— Начнём всё сначала? — предлагает он.

Он протягивает мне руку, и я внимательно рассматриваю её. Красивая рука. Сильная, устойчивая и гораздо мягче, чем кажется на первый взгляд. Я уже собираюсь пожать её, но в последний момент резко отдёргиваю свою.

— Не хочешь ещё разок вставить своё «Капитан», прежде чем мы пожмём друг другу руки? — спрашиваю я с лукавой ухмылкой.

Он улыбается в ответ:

— А почему, тебе начинает нравиться?

— Я ошиблась. Ты всё-таки неисправимый придурок.

Я крепко пожимаю его протянутую руку.

Теперь, когда мы больше не смертельные враги, мы расслабляемся в этой комнате, старательно избегая того неприятного факта, что нам, вероятно, давно пора возвращаться к гостям. Через динамики звучит мягкая инструментальная музыка, но она недостаточно громкая, чтобы полностью заглушить случайный звон тарелок, песню Лолиты, играющую в главном зале, и общий гул сотен гостей, беседующих по всему загородному комплексу.

— Это гораздо более интенсивно, чем я предполагал, — наконец признаётся Михаил, устало потирая челюсть рукой.

— У меня уже столько нитей лжи, что я просто тону в настоящем море запутанной пряжи.

— Я сказал «очень приятно познакомиться» одной из бывших подружек Артёма, — рассказывает Михаил, глядя прямо перед собой совершенно мёртвыми глазами. — Она была явно не в восторге от этого.

— Твоя бабушка отлично знает, что я лгу на всю катушку. Наверняка думает, что я турецкая шпионка или что-то в этом роде.

— Турецкая шпионка, которая не говорит по-турецки?

— А что было бы идеальным прикрытием для настоящей турецкой шпионки! Меня определённо арестуют ещё до окончания вечера.

Он улыбается, слегка подпрыгивая на мяче:

— Зато сможешь уйти пораньше с этого мероприятия.

Я улыбаюсь в ответ:

— Тюрьма действительно звучит весьма заманчиво по сравнению с происходящим здесь. Твоя семья совершенно сумасшедшая. Как ты вообще рос среди всех этих людей?

— Очень и очень осторожно.

— Они всегда именно такие?

— Всегда именно такие, — подтверждает он, выглядя окончательно измотанным. — Именно поэтому я когда-то ушёл отсюда. Я просто больше не мог этого выносить. С возрастом они становятся только хуже и хуже. Моя семья искренне думает, что они — российская императорская фамилия. Мой отец считает себя настоящим царём, а пост председателя Государственной Думы — своей короной.

— Они определённо очень амбициозны. Обычно я глубоко уважаю это качество в людях, но с ними…

— Это совсем не добродетель.

— Нет, определённо не добродетель.

— Моя семья амбициозна, как опасный вирус: заражает абсолютно всё, к чему прикасается, и не исчезает до тех пор, пока не высосет всю жизнь, до которой только может дотянуться своими жадными руками.

Я тоже довольно амбициозна, и это качество, которое я искренне ценю в себе, но амбиции — это деликатные весы, и если слишком сильно наклонить их в любую сторону, всё неизбежно становится безобразным и уродливым.

— Мой дедушка был председателем Государственной Думы целые десятилетия, — продолжает свой рассказ Михаил. — Он баллотировался в президенты и с треском проиграл, и теперь мой отец буквально одержим идеей добиться успеха именно там, где тот когда-то потерпел сокрушительное поражение. Это настоящая одержимость всех Богатырёвых. Если отец потерпит неудачу, наступит очередь Артёма, а затем и его будущего ребёнка.

— Он ожидал, что ты тоже пойдёшь в большую политику?

— Разумеется, — отвечает Михаил с совершенно безрадостным смехом. — Но он довольно быстро понял, что это абсолютно не для меня. Так что в итоге он в основном игнорировал меня и сосредоточил всю свою энергию исключительно на Артёме. А я был просто рад, что он наконец оставил меня в полном покое.

— Как думаешь, он стал бы хорошим президентом?

Михаил долго и тяжело вздыхает, серьёзно обдумывая вопрос:

— Лучше, чем остальные серые акулы, плавающие в тех водах? Возможно. Весьма вероятно. Но стал бы он именно тем, что действительно нужно нашей стране? Вовсе нет.

— Давай проголосуем за его оппонента, — предлагаю я с заговорщической ухмылкой.

Он улыбается в ответ. Настоящей, абсолютно искренней улыбкой, которая заставляет меня понять, что я обрела нового настоящего друга.

— А как обстоят дела с твоей семьёй?

— С моей? — Сама мысль о моей семье мгновенно посылает острую колющую боль прямо в грудь. — Её попросту не существует.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, что я совершенно одна в этом мире. Ни братьев, ни сестёр.

— Но родители у тебя же есть?

— Полагаю, технически они считаются родителями, — устало вздыхаю я. — По крайней мере, биологически.

— Ты отсюда, из Подмосковья?

— Нет, я выросла в Тверской области. В очень маленьком городке, где все друг друга знают. Моя мама работала корреспондентом местной газеты, и однажды, когда мне исполнилось четырнадцать лет, она опубликовала на первой странице скандальную статью о том, что мой директор школы изменяет жене с Анной Петровной Маршалл, учительницей десятого класса.

— Ох, — болезненно морщится Михаил. — Наверное, было нелегко ходить в школу после такого скандала.

— Действительно нелегко. И самое ужасное заключалось в том, что этим директором был мой родной отец.

— Ого…

— Именно так.

Это было настолько унизительно и болезненно. Я ненавидела их обоих за произошедшее. У меня ничего не осталось от прежней жизни. Ни нормальной социальной жизни, ни настоящих друзей, ни какого-либо будущего в том маленьком городке, и я прекрасно это понимала. Я буквально считала дни до своего побега оттуда.

Я стала совершенно одержима этой идеей. Всё, чего я хотела, — это начать совершенно новую жизнь где-то в другом месте.

— Они развелись, что вполне очевидно, — продолжаю я свой рассказ. — Долгий, злобный, бесконечно затяжной развод, в самом центре которого оказалась именно я. Они поделили опеку надо мной строго пополам, и я проводила целую неделю у мамы, где она без малейших остановок жаловалась на отца, а затем следующую неделю у отца, где он притворялся, что вообще ничего не случилось, при этом совершенно меня игнорируя. Я уехала оттуда, как только смогла это сделать. В восемнадцать лет я взяла пару тысяч рублей, которые мне удалось накопить, села на поезд и приехала в Москву.

— Почему именно в Москву?

— Это, наверное, звучит глупо, но действия моей любимой книги происходят в Москве. К тому же, это было достаточно далеко от дома. Казалось, не хуже любого другого места, чтобы начать новую жизнь.

— Это вовсе не глупо, это вполне понятно. Какая именно книга?

— «Мастер и Маргарита» Михаила Булгакова, — признаюсь я, чувствуя лёгкое смущение. Мне всегда нравилось, как герои искали себя в этом хаотичном мире, среди московских улиц, любви и загадок. Я мечтала о чём-то таком же — найти своё место, где я могла бы быть собой. Думала, если приеду в Москву, то обязательно обрету это, но, конечно, в реальной жизни всё оказалось совсем иначе.

— Значит, ты здесь совершенно одна? — спрашивает Михаил, и на его лице появляется выражение жалости. Этот взгляд меня откровенно раздражает. — Ни двоюродных братьев или сестёр, ни других родственников?

— У меня есть два двоюродных брата в Краснодаре, но я их никогда в жизни не встречала. Но я не совсем одна в этом мире. Я встречаюсь с мамой примерно раз в год. Она ездит в отпуск на курорты Турции, а на обратном пути заезжает ко мне на день-два.

И эти встречи всегда проходят просто ужасно.

— Но это довольно скучная тема. Давай поговорим о чём-нибудь другом. Думаешь, твоя мама повесит наши свадебные фотографии на стену или сразу же отправит их в камин?

У Михаила всё ещё сохраняется тот самый жалостливый взгляд. Ох уж эти люди! Неужели он не понимает, что я прекрасно обхожусь без семьи? Я им совершенно не нужна, и они мне тоже не нужны.

— Ты всегда можешь создать свою собственную семью, Майя, — мягко произносит он. — Всё, что для этого нужно, — это искренняя любовь, взаимное уважение и готовность оставаться вместе, несмотря ни на что.

— И кто-то, кто сможет выносить тебя дольше десяти минут подряд.

— Сомневаюсь, что у тебя с этим когда-нибудь возникнут серьёзные проблемы. Ты единственная в своём роде, Капитан.

Михаил улыбается, но на этот раз в его улыбке нет ни привычной наглости, ни высокомерия. Она тёплая и искренне приветливая, и я хочу погрузиться в неё, как в горячую ванну после морозного дня.

Но это также нервирует и пугает меня.

Я просто не привыкла к подобному обращению.

Поэтому, вместо того чтобы выяснить, куда всё это может привести, я трушу и резко меняю тему разговора.

— Я никак не могу перестать паниковать из-за предстоящего танца.

— Всё ещё переживаешь?

Я утвердительно киваю. Мой желудок буквально сворачивается в тугой узел от одной только мысли об этом испытании.

— Ты действительно не танцевала целых двадцать лет?

— Постой, это неправда! Я танцевала синхронный танец с тремя одноклассницами в девятом классе.

Это было совершенно ужасно. Им категорически не нравились мои волосы, и когда я повернулась не в ту сторону, я столкнулась с Анжеликой, и она упала прямо со сцены на пол.

Михаил закатывает глаза с явным пренебрежением:

— Это абсолютно не считается. Я ещё не встречал повара, который бы не танцевал на своей кухне.

— А я не встречала автомеханика с идеально чистыми руками.

— Но другие механики не беспокоятся о реакции моей матери, — смеётся он с пониманием. — Я однажды пришёл домой с руками, основательно испачканными машинным маслом. Ты бы только видела, как она взбесилась! У меня целый год звенело в ушах от её яростных криков. После того случая я начал постоянно носить перчатки на работе.

Мы оба одновременно смотрим на его руки. Если работа автомеханика когда-нибудь не заладится, Михаил всегда может стать моделью для рекламы крема для рук.

— Просто держись за меня во время танца, — говорит он с уверенным кивком. — Мы будем двигаться очень медленно. Ничего особенно сложного. Я буду вести.

— Спасибо тебе, — отвечаю я, уже чувствуя себя значительно лучше. Наверное, я действительно паникую совершенно зря. Это едва ли можно назвать настоящим танцем. Скорее лёгким покачиванием из стороны в сторону, пока я буду держаться за его сильные плечи и смотреть ему в глаза. Когда я так это описываю про себя, звучит совсем неплохо. Даже довольно весело.

Только я, Михаил и семьсот с лишним человек, пристально пялящихся на нас…

Нервы мгновенно возвращаются с оглушительным рёвом, так что определённо пора резко менять тему.

— Итак, что именно произошло между тобой и твоим отцом, из-за чего ты его ударил?

Его улыбка мгновенно исчезает с лица, а тепло в его пронзительно-голубых глазах гаснет, словно умирающая звезда.

— Ничего особенного.

Его спина резко выпрямляется, всё тело заметно напрягается, глаза беспокойно метнулись к двери. Вот он, тот Михаил, к которому я уже успела привыкнуть. Мы снова вернулись на исходные позиции.

Я совершенно не хочу возвращаться туда, где мы начинали. Мне гораздо больше нравилось, когда мы были настоящими друзьями.

— Прости меня, — говорю я, чувствуя себя совершенно растерянной. — Я просто подумала, раз уж я рассказала тебе о своей семье…

— Это абсолютно не та тема, о которой я хочу говорить, — его тон становится резким и отрывистым. Холодным и неприступно далёким. — Никогда в жизни.

— Хорошо, — соглашаюсь я, осторожно откидываясь назад. — Я поняла. Извини, пожалуйста.

Между нами проходит несколько мучительно неловких секунд, а затем он долго и тяжело выдыхает.

— Вот именно поэтому я терпеть не могу находиться рядом с семьёй. Это чудовище, которое они во мне пробуждают каждый раз. Но это совсем не настоящий я.

— Начнём сначала, ещё раз?

Он улыбается, и его напряжённые плечи заметно опускаются.

— Как насчёт того, чтобы я просто извинился? Опять.

— Не думаю, что когда-нибудь устану от этих приятных слов.

Он слегка наклоняет голову, внимательно глядя на меня. Тепло постепенно возвращается в его глаза, словно кто-то плеснул бензин на тлеющие угли костра.

— Ещё раз, искренне прости меня, Майя. За то, что был законченным придурком и совершенно ужасным мужем.

— Пока ты на этой волне, — говорю я с лукавой ухмылкой, — есть ещё одна вещь, за которую ты должен извиниться.

— И что же это такое? За то, что привёл тебя в старый, пропахший потом спортзал в роскошном свадебном платье?

— Нет, совсем не за это. Нельзя говорить невесте, что она выглядит хорошо. Это всё равно что надеть мне на голову бумажный пакет и нанести жестокий удар прямо в сердце.

Он медленно встаёт и решительно подходит ко мне. Моё сердце выделывает настоящие гимнастические упражнения в груди, когда он бережно берёт мои руки в свои и пристально смотрит в глаза.

— Ты самая великолепная женщина, которую я когда-либо видел в своей жизни, — произносит он, не отводя пронзительного взгляда, без малейшей тени сарказма в голосе. — Ты потрясающая, элегантная, изысканно утончённая невеста.

Я с трудом сглатываю слюну, пока его завораживающие голубые глаза медленно опускаются к моим губам. Мои губы невольно приоткрываются. Кожа приятно покалывает от предвкушения.

Воздух между нами наполняется ощутимым жаром.

И тут раздаётся громкий, решительный стук в дверь, мгновенно разрушающий все чары. Мы резко отстраняемся друг от друга, когда Инесса стремительно врывается в помещение.

— Где, чёрт возьми, вы двое пропадали?! — кричит она не своим голосом. — Пора выходить на первый танец!

Она разворачивается на каблуках и вылетает обратно, её туфли агрессивно стучат по полированному полу, а конский хвост воинственно подпрыгивает на затылке.

Она даже не ждёт наших объяснений или оправданий. Она явно не в настроении выслушивать наши глупости и проволочки.

Михаил снова галантно протягивает мне руку.

— Не желаешь ли потанцевать со мной?

Я вкладываю свою ладонь в его тёплую руку и позволяю ему осторожно поднять меня.

— Давай наконец покончим с этим испытанием.