Глава 15

Майя

— Все замирают на месте, — рассказываю я, в то время как Михаил ловит каждое моё слово, и из его груди вырываются глубокие, бархатистые смешки. — Разговоры затихают, танцующие пары останавливаются, гости перестают поедать трёхъярусный медовый торт. Абсолютно все поворачиваются и смотрят на меня, пока шампанское льётся по моему лицу каскадом и стекает с тщательно уложенных волос. Я промокла до нитки. Шампанское попало мне в нос — а это, между прочим, жутко жжёт, — особенно глаза. Они были красными целых три часа после этого происшествия. Это был полнейший кошмар.

— Прости, что смеюсь, — говорит он, безуспешно пытаясь сдержать приступ веселья. Мне совершенно не обидно. Напротив, мне нравится этот глубокий, рокочущий звук его смеха. — И что же ты предприняла в такой ситуации?

— Как говорится, шоу должно продолжаться, — отвечаю я, хихикая от воспоминаний. — Я умудрилась разлить ещё два бокала шампанского, принесла извинения присутствующим, села в автомобиль, устроила себе небольшую крикливую истерику, затем взяла себя в руки, вернулась в зал, схватила швабру и убрала весь этот беспорядок собственноручно.

Мы оба смеёмся, глядя друг на друга. У него такая приятная, искренняя улыбка. Не думаю, что она когда-нибудь мне надоест.

— Забавная история, — замечает он, вытирая выступившую слезу.

— Да, пожалуй, — отвечаю я, хотя раньше никогда так не считала. Это первый раз, когда я смеюсь, рассказывая эту историю, а не краснею от стыда.

Официантка подходит к нашему столу и наполняет наши винные бокалы дорогим крымским вином. Она действует профессионально и не проливает ни единой капли. Наконец-то настоящий мастер своего дела.

Мы наконец-то получили небольшую передышку от всеобщего внимания, сидя за главным столом на торжественном ужине. Все остальные гости заняты беседами за своими столами, поэтому я могу говорить с Михаилом наедине, без посторонних ушей. Люди всё ещё поглядывают на нас украдкой, но не слышат, о чём мы беседуем, так что мы можем быть самими собой. Это поистине приятное ощущение.

Ещё более приятно то, что я сняла под столом эти проклятые туфли на шпильках. Я чуть не стону от облегчения, потирая ноги друг о друга. После сегодняшнего дня я собираюсь забраться на действующий вулкан на Камчатке, чтобы бросить эти туфли в лаву и посмотреть, как они сгорят дотла.

Я станцевала торжественный танец с отцом невесты, который оказался ужасно скучным собеседником, что, наверное, даже хорошо. Большинство гостей не потрудились зайти внутрь, чтобы посмотреть на это действо. Танец сопровождался множеством неловких прикосновений к покрытым перхотью плечам Григория Ивановича. Его запах дешёвого одеколона, кажется, становился всё сильнее и назойливее в течение дня.

После танца диджей Маха объявил, что пришло время рассаживаться за столы. Я оказалась на всеобщем обозрении за главным столом вместе с остальными участниками свадебной церемонии. Порядок рассадки был следующий: Олег, Роман, Григорий Иванович, Аня, я, Михаил, Мария, Людмила Игоревна и Валентин Валентинович на дальнем конце стола.

Бедная Аня оказалась в западне рядом с Григорием Ивановичем. Я слышала, как она поинтересовалась, не ел ли он только что салат «Цезарь» с анчоусами. Мне следовало бы включить её в наш разговор, но я хочу, чтобы Михаил принадлежал только мне. Мне необходимо лучше его узнать. Так будет легче притворяться, что мы счастливая семейная пара. Мне за это платят немалые деньги, так что важно выполнить работу наилучшим образом.

— Должно быть, нелегко быть предпринимателем в нашей стране, — замечает он, делая глоток превосходного красного вина из коллекции Богатырёвых.

— Действительно непросто, — соглашаюсь я, чувствуя, как внутри загорается привычное возбуждение от разговора о любимом деле. — Но это также невероятно захватывающе. Я уехала из родительского дома в Тверской области и переехала в Москву, когда мне исполнилось восемнадцать лет. У меня не было связей и возможностей, поэтому пришлось создавать их самостоятельно. Пробивать себе дорогу собственными силами.

Он почти полностью повернулся ко мне на стуле, сосредоточившись исключительно на моих словах. Я всё жду, что ему наскучит моя история и он повернётся к соседке Марии, но создаётся впечатление, будто в этом огромном зале присутствуем только мы двое.

— И как же тебе это удалось? — интересуется он искренне.

— Начала с продажи бутербродов на строительных площадках столицы. Жареный сыр или бутерброды с арахисовым маслом и вареньем. Сто рублей за штуку — это всё, что я могла себе позволить и умела готовить в то время. Через три недели я уже продавала бутерброды с индейкой за триста рублей и с котлетой за четыреста.

Михаил одаривает меня восхищённой улыбкой, и я чувствую себя самой интересной и талантливой женщиной во всём мире.

— Я упорно пробивалась наверх по служебной лестнице, меня несколько раз покусали сторожевые собаки на стройках, и в следующем месяце я буду обслуживать самого Виталия Владимировича в Кремлёвском дворце съездов. Так что смотри не испорти мне этот шанс! — добавляю я с лукавой улыбкой.

Мой тон звучит несколько резковато, но улыбка на лице смягчает возможный укор.

— Это поистине впечатляющий путь к успеху, — говорит он, не отводя от меня заинтересованного взгляда. — Я понимаю, что в действительности это было гораздо тяжелее, чем ты сейчас рассказываешь.

— Возможно, немного сложнее, чем кажется…

— И посмотри, к каким высотам ты стремишься, — продолжает он, оглядываясь по сторонам. — Кремль, встречи с первыми лицами государства. Это действительно потрясающе. Но позволь спросить — не расстраивает ли тебя то, что ты добилась этого… не совсем честными методами?

— Нечестными? — переспрашиваю я с нотками удивления в голосе.

— Ладно, возможно, это слишком сильное определение. Скажем так — не совсем правильными способами.

— Ни на секунду меня это не расстраивает, — отвечаю я без колебаний.

Он смеётся от моей прямолинейности.

— Я абсолютно серьёзна, — твёрдо заявляю я. — Когда ты родом оттуда, откуда родом я, ты хватаешься за любую представившуюся возможность. Иногда даже за те, которые не совсем укладываются в рамки общепринятой морали.

Я бросаю ему кокетливую, многообещающую улыбку, и он слегка краснеет от смущения.

Неужели я заставила Михаила покраснеть?

Чёрт возьми, теперь краснею и я сама!

Я делаю большой глоток вина и поворачиваюсь к нему лицом. — Кстати говоря, а что ты с этого получаешь?

Он тоже отпивает вина и слегка отворачивается в сторону. — Просто оказываю помощь семье в трудную минуту.

— Полная чушь. Что это на самом деле? Новый частный самолёт?

— Новый самолёт? — переспрашивает он с недоумением.

— Или что-то ещё более вычурное и дорогое? Жёлтый «Ламборджини»? Операция по увеличению бицепсов?

— Операция по увеличению бицепсов? — смеётся он искренне. — Подобного даже не существует в природе.

— А ты откуда знаешь?

Он качает головой, продолжая смеяться над моими предположениями.

— Тебе заплатят миллионы рублей? Твой отец купит тебе душу за хорошую игру?

— Ты совершенно нелепая, — заключает он с улыбкой.

Внезапно какой-то энтузиаст начинает настойчиво стучать ножом по бокалу, и вскоре весь зал взрывается звенящей оркестровой какофонией из звуков посуды. Мы с Михаилом недоумённо переглядываемся, не зная, как следует реагировать на подобное развитие событий.

— Целуйтесь! — громко кричит дядя Михаила, Владимир, окончательно разрешая наше недоумение. — Да покрепче, с чувством!

Внезапно на нас буквально направляется яркий прожектор, и деваться решительно некуда.

Толпа гостей одобрительно ревёт, когда Михаил встаёт со своего места и галантно протягивает мне руку. Он смотрит на меня сверху вниз, рука изящно вытянута, лёгкий румянец играет на щеках, сокрушительная улыбка озаряет красивое лицо. Я просто не в силах устоять перед таким обаянием. Он принадлежит к тому типу неотразимых красавцев, из-за которых женщины теряют голову и готовы разрушить всю свою устоявшуюся жизнь.

Я с трудом сглатываю подступивший к горлу ком, скользя рукой в его тёплую ладонь и чувствуя, как каждая клеточка моего тела мгновенно оживает от прикосновения. У меня перехватывает дыхание, и слегка кружится голова, когда он помогает мне подняться с места. Без туфель на высоких каблуках я становлюсь ещё ниже его, поэтому мне приходится вставать на цыпочки, чтобы дотянуться до его губ. Он встречает меня на полпути, и толпа восторженно ревёт, когда я ощущаю привкус дорогого вина на его мягких губах.

— У-у-у-ху-у! — выкрикивает Аня одобрительно, а Григорий Иванович заливисто свистит.

— Бу-у! — кричит Владимир разочарованно, когда мы отстраняемся друг от друга. — Это же не настоящий поцелуй!

Моё сердце колотится как бешеное, когда я опускаюсь обратно на стул. Я чувствую странные вибрации, пробирающиеся прямо в голову. Жар в щеках постепенно распространяется вглубь тела волнами.

Инесса подкрадывается к нашему столу, пока мы с Михаилом сидим в неловком молчании, явно не желая обсуждать то, что только что между нами произошло.

— Отличная работа, ребята, — говорит она, наклоняясь между нами и понижая голос до конспиративного шёпота. — Вы двое выглядите так, будто действительно влюблены друг в друга по уши!

Мы с Михаилом обмениваемся неловкими, многозначительными взглядами.

— Речь подружки невесты Ани скоро начнётся, — продолжает Инесса деловито, — а затем Валентин Валентинович сделает своё грандиозное объявление. Виталий Владимирович должен приехать после ужина! Какие захватывающие события нас ждут! — Она восторженно хлопает в ладоши и исчезает, направляясь прямиком к будке диджея.

— Я до сих пор не могу поверить, что мой отец собирается баллотироваться в президенты, — говорит Михаил, выглядя так, словно его сейчас стошнит.

— Только представь себе свою маму в роли первой леди, — говорю я, невольно вздрагивая от подобной перспективы. — Она будет развязывать международные конфликты ради собственного развлечения. Наверняка скажет какому-нибудь мировому лидеру, что их государственный флаг выглядит отвратительно, а название страны звучит глупо и несерьёзно.

Михаил хихикает от моих предположений. — Готов поспорить, что её первым указом станет приказ об уничтожении всех бездомных собак в стране.

Мы хихикаем как школьники, когда в моей голове вдруг звучит тревожный предупреждающий звонок. Инесса только что упомянула, что Аня будет произносить речь? Это определённо не может закончиться ничем хорошим.

Я поворачиваюсь к ней, а она спокойно ест салат «Оливье», словно это обычный семейный ужин дома перед телевизором, а не подготовка к публичному выступлению перед семью сотнями уважаемых гостей.

Её полное отсутствие нервозности заставляет меня нервничать ещё сильнее.

— Что именно ты собираешься сказать в своей речи? — спрашиваю я, стараясь, чтобы в голосе не слышалась лёгкая дрожь беспокойства.

— Я пока не знаю, что буду говорить. Планирование заранее — это совершенно не мой стиль, — отвечает она, беззаботно пожимая плечами. — Просто скажу первое, что придёт в голову в нужный момент.

Звон тревоги в моей голове становится практически оглушительным.

— Что значит «ты не знаешь, что будешь говорить»? — переспрашиваю я с нарастающей паникой.

Она запихивает в рот огромный кусок салата, но это совершенно не мешает ей отвечать на мои вопросы. — Прямо сейчас действительно не знаю, но когда выйду туда, на сцену… — Она театрально стреляет в меня указательным пальцем, словно из пистолета.

— И что это должно означать? — стреляю я в ответ тем же жестом.

— Чистая магия импровизации.

— О господи. Пожалуйста, только не говори публично, что я твой работодатель. И обязательно называй меня исключительно Софией.

— Разве я не могу рассказать о нашей совместной работе?

— Категорически нет! Абсолютно исключено! Мы должны быть подругами детства, а не служебными коллегами.

— О-о-о, но это же была половина моей речи. Я планировала рассказать историю о том, как один гость плюнул на тебя за то, что ты на него накричала.

Он же вытер рот о новую скатерть! Ну разве это нормально?!

Аня задумчиво жуёт салат. Могу только представить, какие безумные и ужасные идеи творятся сейчас в её непредсказуемой голове.

— Тогда что же мне говорить? — спрашивает она, уже не выглядя такой самоуверенной.

— Прошу прощения, что прерываю ваш ужин, — раздаётся голос диджея через мощные динамики, — но наступило время для речи подружки невесты. Пожалуйста, поприветствуйте дружными аплодисментами Анну!

Все присутствующие начинают аплодировать, поворачиваясь в сторону главного стола. Мы с Аней обе инстинктивно пригибаемся, пытаясь спрятаться за большой цветочной композицией из белых роз и лилий.

— Просто придумай что-нибудь подходящее на ходу, — быстро шепчу я ей на ухо.

Яркий прожектор безошибочно находит её среди гостей, и я начинаю сильно нервничать всем телом. Почему, ради всего святого, я сказала ей импровизировать? Почему я вообще выбрала её на эту роль? Она же совершенно непредсказуемая и неуправляемая личность. Я однажды заехала к ней домой, чтобы забрать на работу, и дверь квартиры открыл… кот. Не в переносном смысле, конечно, но он действительно спокойно расхаживал по коридору за её ногами.

Аня буквально вся сияет от внимания, грациозно поднимаясь с места и принимая микрофон из рук диджея.

Я чувствую нервную дрожь, пробегающую по всему телу мелкими волнами.

— Привет, дорогие тусовщики и тусовщицы! — говорит она под одобрительный лёгкий смех присутствующих. — София — моя самая лучшая подруга и навсегда останется таковой.

По крайней мере, она не назвала меня Майей…

— Я знаю её с раннего детства, когда мы разбрасывали гвозди на дороге, чтобы останавливать фургон с мороженым и не бегать за ним по всему району.

О нет. А она вообще знает, что София родом из Турции? Есть ли в Турции вообще подобные фургоны с мороженым?

— Она была моей соседкой, когда мы росли и взрослели, и мы играли вместе каждый день после школы.

Она всё окончательно испортит. Я должна что-то предпринять, пока она не ляпнула, что мы жили в Подмосковье или где-то ещё, что совершенно не похоже на Турцию.

Я беру бокал с вином и держу его прямо перед губами. — Турция, — шиплю я едва слышно. — София выросла в Турции!

Аня лучезарно улыбается толпе, затем тоже берёт свой бокал вина. Она делает маленький, изящный глоточек и держит бокал перед ртом. — София жила с курицей? Как интересно и необычно.

— Нет, нет! — шиплю я отчаянно, пока она опускает бокал и поворачивается к нетерпеливо ожидающей толпе. — Аня!

Чёрт побери. Она снова начинает говорить.

— И разумеется, София действительно жила с той самой курицей, которую так сильно любила всем сердцем. Как же её звали? Гога?

— Гоги! — говорю я, кивая с совершенно безумной улыбкой на лице. — Её звали Гоги.

Михаил еле сдерживает смех. Я пинаю его ногу под столом.

Мы постоянно смеялись над тем, как кожа, свисающая с её подбородка, напоминала по форме… мужские части тела.

О боже мой.

Я смотрю на Людмилу Игоревну, которая наклоняется вперёд, сверля меня суровым взглядом. — Что за чертовщина здесь происходит? — беззвучно произносит она губами.

— А потом бедная Гоги трагически погибла, — продолжает Аня театрально. — Это случилось под самый Новый Год.

Я смотрю прямо перед собой, затаив дыхание и напрягая всё тело от ужаса. Единственное, что продолжает двигаться, — это мой правый глаз, который предательски дёргается от нервного напряжения.

Это похоже на наблюдение за тем, как кто-то медленно едет к пропасти, и ты абсолютно ничего не можешь сделать, чтобы это остановить.

— Дедушка Софии собственноручно отрубил ей голову, и мы плакали, рыдали и убивались от горя.

Я с огромным трудом сглатываю, снова поднимая бокал вина к дрожащим губам.

— Турция — это страна. Что ты творишь?! Немедленно прекрати говорить про кур!

— Ах да, — говорит Аня, слегка морща лоб от напряжения.

— И это всё происходило в Турции, в стране, — объявляет она в микрофон. — Естественно и очевидно. Наверное, именно поэтому София так сильно привязалась к курам в детстве.

Она смотрит на меня и подмигивает, словно только что провернула что-то невероятно умное и тонкое.

— А теперь она выходит замуж за петуха. За Артёма. — Она делает паузу, ожидая смеха, который так и не приходит.

— Заканчивай немедленно, — говорю я сквозь плотно стиснутые зубы.

— Итак, поздравляю Софию, Артёма, и помните — не ешьте кур. Убийство животных — это преступление против природы.

Она выключает микрофон и стремительно садится на место. Наступает гробовая тишина, пока несколько человек не начинают вежливо, но натянуто аплодировать.

Диджей тяжело выдыхает, забирая микрофон из её рук. — Это… была весьма оригинальная речь.

— Спасибо большое, — отвечает Аня искренне, совершенно не замечая, что это отнюдь не комплимент.

— Обязательно ли было упоминать мужские части тела? — спрашиваю я шёпотом, когда внимание всех гостей возвращается к своим столам.

Она пожимает плечами, спокойно доедая салат. — Они действительно так выглядят. Может, стоило сказать «яйца»? Это звучит более прилично?

Я делаю глубокий вдох, изо всех сил борясь с мигренью, которая весь день подстерегала где-то в глубинах моего черепа. — Не важно уже, — шепчу я сама себе. — Это жизнь Софии. А не моя собственная.

Вскоре Валентин Валентинович берёт микрофон и торжественно поднимается для своего долгожданного объявления. Его встречают гораздо более громкими и продолжительными аплодисментами, чем бедную Аню.

— Хочу от всего сердца поблагодарить всех, кто пришёл сегодня на свадьбу моего любимого сына Артёма и его прекрасной невесты. — Он смотрит прямо на меня, и я чувствую, как яма в желудке становится ещё глубже, пока он торжественно поднимает хрустальный бокал. — София, искренне добро пожаловать в нашу семью.

Я улыбаюсь со стиснутыми от напряжения зубами, пока этот проклятый оператор с проклятым прожектором снова безошибочно меня находит. Я начинаю по-настоящему ненавидеть этого человека.

Все присутствующие смотрят, как я откровенно потею, стараясь изо всех сил не выдать то, что Аня называет моей «маниакальной улыбкой».

Валентин Валентинович благодарит поимённо некоторых особо престижных гостей, пока Михаил рядом со мной дышит всё тяжелее и громче от нервного напряжения. Я кладу руку на его и чувствую, как он с благодарностью сжимает мои пальцы.

Валентин Валентинович говорит и говорит, пока наконец не делает глубокий вдох и не выпячивает грудь колесом. Вот оно, долгожданное объявление…

— Что подводит меня к грандиозному объявлению для Артёма, Софии и всей семьи Богатырёвых. Я буду баллотироваться в президенты на предстоящих выборах.

Толпа восторженно ревёт в одобрении, пока Валентин Валентинович закрывает глаза и театрально разводит руки в стороны, словно современный мессия, только вместо помощи бедным и обездоленным он помогает крупным корпорациям получать налоговые льготы и государственные преференции.

Я аплодирую из вежливости, но Михаил, кажется, физически не может себя заставить хлопать. Его руки крепко скрещены на груди.

— Аплодируй, Артём, — говорю я, слегка толкая его мускулистый бицепс локтем.

Он неохотно разводит руки и делает три ленивых, формальных хлопка.

Когда Валентин Валентинович вдоволь насытился всеобщим обожанием на данный момент, он продолжает свою речь. — Я ещё окончательно не определился с кандидатурой вице-президента, но моя главная спутница и вдохновительница находится здесь, рядом со мной. Моя потрясающая супруга, Людмила Игоревна.

Она изящно берёт его за руку и грациозно поднимается, пока толпа одобрительно аплодирует. Возможно, у него действительно есть реальные шансы победить на выборах…

— Дамы и господа! — ревёт диджей Маха через мощные динамики. — Будущий президент Российской Федерации и будущая первая леди, которая является поистине замечательной, восхитительной женщиной!

Людмила Игоревна бросает на него убийственный взгляд за столь фамильярное обращение.

— Продолжайте аплодировать, — объявляет диджей, пока Валентин Валентинович берёт супругу за руку и ведёт на танцпол. — Их свадебная песня, исполненная почти тридцать лет назад…

Толпа издаёт коллективное умиление, которое переходит в бурные овации, когда большой синий занавес на дальней стене торжественно отодвигают, открывая взорам настоящий оркестр.

— …будет исполнена легендарным Михаилом Звёздным и группой «Золотые холмы»!

Михаил обречённо опускает голову со стоном, но даже я не могу не поддаться всеобщему волнению, восторженно хлопая в ладоши и выпрямляясь на стуле от предвкушения. Я обожаю Михаила Звёздного. Мои родители слушали его композиции в те редкие счастливые времена, и я до сих пор отчётливо помню, как они медленно танцевали по кухне под его первый альбом.

Мой пульс заметно ускоряется, когда я слышу знакомые переливы гитарной мелодии.

Это «Родственная душа». Я просто обожаю эту песню.

Михаилу Звёздному, должно быть, уже за восемьдесят, но он всё ещё умеет мастерски завести любой зал, грациозно расхаживая в своём знаменитом лавандовом костюме с большой, искренней улыбкой, исполняя любимые хиты.

«Ничто не вызывает у меня такой сладкой дрожи, как твой нежный голос. Я поднимусь на самую высокую гору и буду ликовать от счастья, Девочка, если это поможет мне вернуться к тебе. Я не знаю, что ещё можно сделать в этом мире.»

Валентин Валентинович искусно кружит Людмилу Игоревну на танцполе, и я оказываюсь совершенно увлечена происходящим, наблюдая с большой глупой улыбкой, расплывшейся по лицу. Они могут быть ужасными, токсичными людьми, но, по крайней мере, они идеально подходят друг другу по своей сущности. По крайней мере, они по-настоящему принадлежат друг другу.

Я мечтаю о такой любви. Не о токсичной её составляющей, конечно, а о той части, где два человека идеально дополняют друг друга. Я хочу, чтобы кто-то смотрел на меня именно таким взглядом после десятилетий совместной жизни. Я хочу иметь с кем-то «нашу песню». Я хочу быть по-настоящему счастливой.

Михаил Звёздный переходит к припеву, и все присутствующие подпевают, включая меня.

«Моя частичка, моя половинка, моё целое, Моя единственная любовь, моя сладкая родственная душа.»

Он продолжает повторять припев, и я внезапно чувствую пристальный взгляд, направленный на меня. Я поворачиваюсь, и Михаил смотрит на меня с абсолютно непроницаемым выражением лица.

— Что такое?

— Ты не можешь в это верить, — говорит он серьёзно.

Я пожимаю плечами. — Мне нравится эта песня. Это настоящая классика. И да ладно, твои родители, конечно, просто ужасные люди, но они также выглядят довольно мило вместе.

Его рот удивлённо приоткрывается. — Мило?

Он поворачивается и пристально смотрит на своих родителей на танцполе. Валентин Валентинович театрально наклоняет супругу в танце, и гости восторженно аплодируют.

— Совсем не мило, — говорит он с каменным лицом. — Абсолютно не мило. Они отвратительные люди. Это всего лишь спектакль. Дешёвый театр. Полная чушь для публики.

Я внимательно смотрю на него и не вижу ни капли любви в его глазах, когда он наблюдает за родителями.

— Хочешь узнать их истинное лицо? — спрашивает он, пока они продолжают танцевать. — Когда мне было девятнадцать лет, я играл в хоккей в Химках. Отец презрительно называл тот район «местом с низким доходом населения». Мать говорила, что это «значительно ниже нашего социального статуса». Мне там нравилось, потому что ребята были не такими заносчивыми снобами, как в Москве. У меня появился лучший друг, Потап. Он не очень быстро катался на коньках, но, когда он бросал шайбу, все игроки буквально разбегались в стороны.

На его лице появляется тёплая, ностальгическая улыбка, омрачённая глубокой печалью.

— Я практически жил в их доме всё лето. Его семья всегда принимала меня невероятно тепло и радушно. У них была небольшой магазин, и они жили в квартире над ним. Потап был их единственным ребёнком, поэтому они не возражали против моего постоянного присутствия — я составлял ему компанию.

Валентин Валентинович забирает микрофон у Михаила Звёздного и исполняет куплет для Людмилы Игоревны, которая театрально притворяется, что падает в обморок от его пения. Он поёт далеко не так профессионально, как легендарный Михаил Звёздный, но толпе, судя по всему, это совершенно безразлично.

— Однажды мы играли в хоккей. Была середина февраля. Воскресенье. Один из парней демонстрировал свой фирменный бросок, и шайба с огромной силой попала Потапу прямо в лоб.

— О боже мой, — ахаю я, инстинктивно поднося руку ко рту.

— Он мгновенно упал на лёд. Совершенно не реагировал на окружающих. Это было действительно очень плохо. Я немедленно позвонил его родителям, пока кто-то другой вызывал скорую помощь. Я поехал с ним в больницу на машине скорой помощи, и его встретили нас там. Потап всё ещё не приходил в сознание. Они были совершенно опустошены и очень тяжело переживали случившееся. Ведь он был их единственным ребёнком на свете.

Я задыхаюсь от волнения, наблюдая, как Михаил тоже с трудом переводит дыхание от воспоминаний.

— У него начался отёк мозга. Больница была недостаточно оборудована для лечения подобных травм. Его срочно необходимо было транспортировать вертолётом в специализированную больницу в Москве, но чёртова вертолётная служба требовала полную оплату наличными заранее. У его родителей не было ничего даже близкого к требуемой сумме, и они просто не знали, что предпринять. Я срочно приехал домой, и застал отца именно в тот момент, когда он собирался играть теннис. Я до сих пор отчётливо помню, что на нём была красная спортивная куртка, и он загружал ракетку в свою дорогую машину. Я попросил у него один миллион рублей, а он просто отмахнулся от меня.

Я смотрю на Валентина Валентиновича, который лучезарно улыбается, возвращая микрофон Михаилу Звёздному и продолжая кружить свою супругу в танце.

— Я отчаянно пытался объяснить всю критичность ситуации, а он продолжал отмахиваться, повторяя, что опаздывает на игру. Я умолял его на коленях. Плакал как ребёнок. Просил взять деньги из моего образовательного фонда. Из моего будущего наследства. Я сказал, что Потап может умереть без немедленной помощи. Он ответил, что родители мальчика должны были позаботиться об этом, что это была их ответственность. Он нёс какую-то полную чушь о том, что не окажет им медвежьей услуги в долгосрочной перспективе, если поможет с их «безответственным планированием».

Михаил качает головой и сверлит родителей злобным взглядом, делая большой глоток воды.

— Я стоял на нашей подъездной дорожке и смотрел, как человек, который всегда публично утверждал, что «делает добро для простых людей», спокойно садится в машину и уезжает, оставляя моего лучшего друга и его семью в смертельной беде. Мне пришлось вернуться в больницу и окончательно разбить сердца родителям Потапа. Потап скончался той же ночью. Врачи изо всех сил пытались его спасти, но отёк мозга усилился, и сердце остановилось. И всё это произошло исключительно из-за того человека, который отказался потратить крошечную, совершенно незначительную долю своего огромного состояния, чтобы спасти жизнь молодого парня.

Я тяжело вздыхаю, наблюдая, как Михаил судорожно сжимает салфетку на коленях.

— Он всё-таки явился на похороны, хотя я ясно дал понять, что его присутствие крайне нежелательно. Когда я увидел, как он раздаёт автографы скорбящим, я окончательно сорвался. Ударил его с размаху прямо в челюсть. Сломал ему передний зуб. Так что нет, Майя, эти люди абсолютно не милые. Они злые и бессердечные. Всё это — дешёвый спектакль для телевизионных камер, для избирателей, для этих идиотов-журналистов, которые каждый раз покупаются на эту показуху, вместо того чтобы выполнять свою прямую работу и выяснить, что за человек мой отец в действительности.

Он напряжённо скрещивает руки и пристально смотрит на меня. Я чувствую исходящие от него разочарование и глубокую боль.

— Я ненавижу эту чёртову песню, — рычит Михаил сквозь зубы. — Два бездушных социопата, называющие себя родственными душами, когда у них нет ни одной живой души на двоих.

Я с трудом сглатываю подступивший к горлу ком, наблюдая, как они танцуют с ослепительными улыбками, разыгрывая очередное представление для восторженной толпы.

На этот раз я полностью с ним согласна.

Эти люди действительно абсолютно бездушны.