Глава 13. Раз в год и я схожу с ума

Глава 13. Раз в год и я схожу с ума

Василиса.

Я не спала всю ночь.

Шёлковые подушки пахли лавандой. Я лежала, утопая в них, и смотрела в потолок. Тёмный, высокий, с тяжёлой лепниной по краям. Потолок человека, который привык, что мир прогибается под его весом. Я ненавидела этот потолок. Ненавидела эту комнату, похожую на музейный экспонат.

Мысли метались в голове, как птицы, бьющиеся о закрытое окно. Побег. Мне нужен план. Я не могла остаться здесь. Не могла дышать этим воздухом, не могла слушать его тяжёлые, уверенные шаги внизу. Я должна была выбраться. Но как?

Я села, обхватив колени руками, и посмотрела на окно, выходящее в сад. Второй этаж. Если связать простыни… Я бросила взгляд на постель. Шёлк. Дорогой, скользкий, холодный на ощупь. Из него получится отвратительный канат – узел развяжется на первом же сучке, и я сломаю шею. Я горько усмехнулась. Мой разум, загнанный в угол, цеплялся за обрывки дешёвых приключенческих романов. Глупо. Смешно и жалко. Но сам процесс обдумывания побега был единственным, что оставалось мне подконтрольным.

Я уже почти встала, когда в дверь постучали.

Стук был вежливым, выверенным. Я замерла, чувствуя, как сердце начинает отбивать дробь. Дима? Нет. Он бы не стал стучать. Он бы просто вошёл, потому что в этом доме все двери открывались перед ним. Значит, дворецкий.

– Василиса Аркадьевна, – раздался голос из-за дубовой панели. Ровный, без единой шероховатости. – Завтрак подан. Прошу вас спуститься.

– Я не голодна, – ответила я, старалась, чтобы голос не дрогнул, чтобы в нём звучала сталь, а не отчаяние.

Пауза. Потом снова голос, чуть тише, с пугающей заботой:

– Василиса Аркадьевна, вам нужно хорошо питаться. Иначе хозяин будет… расстроен.

Я фыркнула. Расстроен! Подумаешь. Пусть будет расстроен. Пусть его идеальная вселенная даст трещину! Может хоть это заставит его рожу скривиться?? Мне было до этого столько же дела, сколько до вчерашней пыли.

– Мне плевать, – сказала я громче, глядя в закрытую дверь, словно видела его насквозь. – Я не спущусь.

Тишина. На этот раз длинная, густая. Я слышала, как дворецкий тихо вздохнул – в этом вздохе не было ко мне сочувствия, только усталость от моей глупости. Потом шаги удалились, растворяясь в шёлковом шёпоте ковра.

Я облегчённо выдохнула и снова откинулась на подушки, закрывая глаза. Но расслабиться не успела. Прошло не больше пяти минут, прежде чем ручка двери бесшумно повернулась.

Она распахнулась, на пороге появился Дмитрий.

В одной руке он держал серебряный поднос, от которого поднимался лёгкий пар. Яичница. Золотые, идеальные желтки, посыпанные свежим розмарином. Запах жареного масла и трав ударил в нос, и желудок, предатель, отозвался голодным, болезненным спазмом. Я стиснула зубы до скрипа.

– Что ты здесь делаешь? – прошипела, хватая с кровати тяжёлую подушку, словно она могла стать щитом. – Убирайся!

Я замахнулась, готовая швырнуть её в него, но Дима даже не моргнул. Он просто стоял и смотрел. Его чёрные глаза были спокойны и темны, как вода в глубоком, заброшенном колодце. И это спокойствие бесило больше, чем любая агрессия. Оно означало, что он знает: мне некуда деться.

– Убирайся! – повторила я громче, сжимая подушку.

Он не двинулся с места. Наоборот, сделал шаг вперёд. Подошёл к краю кровати, нависая надо мной, и протянул поднос.

– Ешь, – сказал мужчина ровно.

Как он смеет? Как он смеет входить без стука, приносить мне еду, вести себя так, будто мы играем в идеальную семью, а я – просто капризная жена?

– Я не буду это есть, – выдавила я. – Убери.

– Ты не ела со вчерашнего обеда, – сказал он, будто не слышал меня. Его голос был низким, обволакивающим. – Это глупо, Василиса. Ты наказываешь себя. А я не люблю, когда портят мои вещи.

– Мне не нужно твоё беспокойство! – я вскочила с кровати, оказавшись с ним лицом к лицу. Между нами было всего полметра, и я чувствовала исходящий от него жар. – Мне не нужно ничего от тебя, кроме свободы. А раз ты не можешь мне её дать, то хотя бы не мешай мне дышать!

Он смотрел на меня сверху вниз, не отводя глаз. И в этом взгляде было что-то, от чего мне захотелось отступить, спрятаться под одеяло, стать маленькой. Тяжёлое, липкое, чему я боялась дать название.

– Василиса, – произнёс он тихо. – Просто возьми тарелку.

– Нет!

Моя ладонь дёрнулась, ударяя по его руке – поднос вместе с завтраком выбился из хватки мужчины.

Раздался оглушительный звон. Яичница шлёпнулась на дорогой персидский ковёр, золотые желтки растеклись по тёмному ворсу, как две маленькие, яркие лужицы. Розмарин разлетелся в стороны, куски белка прилипли к ткани.

Я замерла, глядя на это месиво. Грудь часто вздымалась. Внутри всё сжалось в холодный комок. Я не хотела этого. Просто… сила воли кончилась. Слишком много всего накопилось за эти недели. Слишком много чужой воли, чужих правил.

Дима опустил взгляд на ковёр. Долго смотрел на разбитый фарфор, растекающиеся желтки, на зелень, которая навсегда испортила его идеальную, безупречную реальность. А потом поднял глаза на меня.

И усмехнулся.

Не зло. Не насмешливо. Просто… надменно. С ленивой, убийственной уверенностью, которая всегда была его визитной карточкой. Уверенностью человека, который покупает мир, а не просит его.

– Славно, Василиса, – произнёс он, в голосе не было ни капли злости. Только ледяное разочарование. – В мире так много людей, которые мечтают о таком завтраке. А ты бросаешься едой. Тебе кажется, это делает тебя сильной?

От этих слов меня накрыло волной стыда, смешанного с такой яростью, что закружилась голова. Как он смеет? Как он смеет читать мне мораль? Он, человек, который перемалывает чужие судьбы в порошок ради собственной выгоды, говорит мне о голодающих?

– В мире много плохого, Дима, – сказала я. Голос прозвучал глухо, без эмоций. Я вдруг почувствовала себя бесконечно старой, пустой и уставшей. Сил на крик не осталось. – И если уж на то пошло, встреча с тобой – одна из самых больших бед в этом списке.

Слова упали в тишину. Я смотрела на него, ожидая реакции.

Но Дима не изменился в лице. Только что-то мелькнуло в глубине его чёрных глаз. Что-то быстрое, как тень от пролетевшей птицы. Фантомная боль? Укол совести? Я не успела разобрать, потому что он тут же захлопнул внутренние ставни.

Дима медленно наклонился. Присел на корточки, словно разглядывая произведение искусства, и поднял с пола острый осколок разбитой тарелки. Посмотрел на него, потом на меня.

– Возможно, – сказал он тихо, голос теперь звучал как скрежет стали. – Но ты здесь. И ты будешь есть. Потому что голодная смерть – это не выход, Василиса. Ни для тебя. Ни для людей на твоей фабрике.

Воздух в комнате стал вакуумным. Он бил туда, где было больнее всего. Он знал. Он всегда знал, как найти мой болевой шок, чтобы я не забывала, кто держит поводок.

Мужчина развернулся и пошёл к двери. У порога остановился, но не обернулся. Его силуэт на фоне коридора казался огромным, закрывающим собой весь свет.

– Завтрак в столовой, – бросил он через плечо, в голосе больше не было заботы. Только приказ. – Спускайся. Или я буду приносить тарелки сюда. Одну за другой. Пока ты не поймёшь, что я всегда побеждаю.