Глава 16. Шахматная партия (2)

Глава 16. Шахматная партия (2)

Василиса.

Телефон лежал в кармане тяжёлый, как булыжник. Я знала, что Ледников не отобрал его – проверяла его наличие каждые пять минут. Видимо, он посчитал, что пара звонков не изменит расстановку сил. Или, что было гораздо вероятнее, был абсолютно, что я не посмею ослушаться. Ведь он запретил мне просить. Запретил искать помощи. Но он не запретил мне говорить с отцом. А это, с его точки зрения, были просто «слова на ветер». Он не понимал, что слова, сказанные родному человеку, способны стать фундаментом для целой армии.

Я поднялась в свою комнату, закрыла дверь на защёлку и присела на край кровати. Сердце колотилось в горле, отбивая неритмичный, панический ритм. Пальцы дрожали, когда я набирала знакомый номер. Только бы он взял трубку. Только бы был в силах говорить.

Один гудок. Второй. Третий. Каждый звук отдавался в висках тупой болью.

– Алло? – голос отца прозвучал глухо, с хрипотцой. В этом звуке было столько изнеможения, что мне на секунду показалось, будто он не спал всю ночь.

– Пап, это я, – выдохнула, изо всех сил стараясь, чтобы голос звучал бодро и привычно. – Как ты?

Пауза. Долгая, вязкая, как пересохшая река. Я слышала, как он дышит – тяжело, с присвистом, будто каждый вдох давался ему ценой нечеловеческих усилий. Господи, в каком он состоянии? Что я наделала?

– Лиса, – наконец произнёс он. Его голос дрогнул. – Ты где? Я звонил тебе вчера, ты не брала трубку. Потом отключена.

– Я… – я запнулась, чувствуя, как язык становится ватным. Не могла же я вывалить на него правду: «Пап, я живу в доме Дмитрия Ледникова. Я согласилась стать его невестой, а по сути – содержанкой на год, в обмен на нашу фабрику». Его сердце этого не вынесет. – Я у подруги, – соврала я, и ложь обожгла язык, как кислота. – Решаю кое-какие дела по городу. Всё нормально.

– Нормально? – переспросил он, в его голосе прорезалась отцовская тревога, которую я знала с детства. – Лиса, я не дурак. Ты пропала на несколько дней. Что происходит?

Я закрыла глаза, крепко сжимая веки, чтобы не дать слезам прорваться. Мне хотелось всё рассказать. Всё, как есть. Как я стояла в его кабинете, глядя в эти ледяные глаза. Как он предложил сделку, а я подписывала бумаги, чувствуя, что отрезаю себе пути к отступлению. Как живу теперь под его крышей в его доме, где даже воздух пропитан властью и запахом дорогого паркета. Но я не могла. Не могла взвалить на его больные плечи ещё и этот камень.

– Пап, – сказала тихо, стараясь дышать ровно. – Я хочу тебе кое-что рассказать. Но сначала пообещай, что не будешь ругаться и волноваться.

– Лиса, – он вздохнул, в этом вздохе было столько бесконечной усталости, что у меня сжалось сердце. – Я слишком стар, чтобы ругаться. Просто скажи, что ты жива и не в беде.

– Я жива, – ответила я. – И я не в беде. По крайней мере, не в той, о которой ты думаешь. Дело в фабрике.

– Фабрике? – его голос мгновенно напрягся, став жёстким. – Что случилось? Они уже начали снос?

– Нет, – сделала глубокий вдох, собираясь с мыслями. – Пока нет. И я хочу, чтобы не начали. Пап, я договорилась с Ледниковым. У нас есть шанс.

– Договорилась? – он почти крикнул, в трубке зашипели помехи. – С Ледниковым?! Лиса, ты с ума сошла? Этот человек хочет уничтожить всё, что мы строили! Он хищник!

– Я знаю, – перебила я, чувствуя, как к горлу подступает тошнота от собственного предательства. – Знаю, пап. Но я заключила с ним сделку. Он заморозит вопрос о фабрике. По крайней мере, в течение года. А я… – я запнулась, лихорадочно подбирая слова, чтобы они звучали как можно более деловито. – Я помогу ему с одним мероприятием. Благотворительным вечером. Он даст нам шанс показать себя, вывести десерты на новый рынок. Если всё пройдёт хорошо, у нас появятся инвесторы. Мы выстоим.

Тишина в трубке стала звенящей, невыносимой. Я слышала только дыхание отца – тяжёлое, прерывистое. Потом он заговорил, и голос его дрожал, но не от слабости, а от сдерживаемого гнева:

– Лиса… Что ты отдала этому человеку? Что… он потребовал взамен?

Я прикусила губу так сильно, что почувствовала металлический вкус крови. Не могла сказать правду. Не сейчас. Он поймёт. Он сразу поймёт, если я скажу «брак».

– Ничего, пап, – произнесла, ненавидя себя за каждый звук. – Просто организацию вечера. Моё время. Я справлюсь.

– Ты что-то скрываешь, – произнёс он. В его голосе не было вопроса. Только горькое, усталое утверждение человека, который знает тебя лучше, чем ты сама себя знаешь. – Я слышу это по твоему голосу. Ты всегда так говоришь, когда пытаешься меня защитить. Лиса, послушай меня…

– Пап…

– Василиса, – он назвал меня полным именем, от этой интонации у меня по спине побежали мурашки. Я поняла, что он серьёзен. – Обещай мне, что не сделаешь ничего, о чём пожалеешь. Обещай, что не позволишь этому человеку сломать тебя. Фабрика – это всего лишь стены, станки и люди. А ты – моя дочь. Моя жизнь. Если ради неё тебе придётся переступить через себя, через свою гордость, через свою душу…

– Я не переступаю, – соврала я во второй раз, этот обман дался мне ещё тяжелее. – Я просто делаю то, что должна. Ради тебя. Ради нас. Ради всех, кто работал на «Алмаз».

Он молчал долго. Я слышала, как он возится с чем-то на кухне – может, с той самой сломанной оправой, которую так и не починил, потому что у него дрожали руки. Потом он заговорил, голос его стал тише, мягче, чем обычно:

– Знаешь, что сказала твоя мама, когда ты родилась? – Он помолчал, подбирая воспоминание. – Она держала тебя на руках, смотрела на эти твои рыжие, спутанные волосы и сказала: «Она у нас будет огонь. Не тот, что сжигает дотла, а тот, что согревает в стужу». – Он сделал паузу сглатывает комок в горле. – Ты всегда была огнём, Лиса. Светлым и тёплым. Не дай этому человеку затушить тебя.

К глазам подступают жгучие слёзы. Сжала телефон так, что побелели костяшки, впиваясь пластиком в ладонь. Огонь… Мама хотела, чтобы я согревала. Но она не знала, что в этом мире, чтобы выжить, огню иногда приходится жечь.

– Не дам, пап, – прошептала я. – Обещаю.

– Хорошо, – он выдохнул, будто сбросил с плеч тяжёлый груз. – Что нужно сделать? Для вечера? Чем я могу помочь?

– Ничего, – я улыбнулась, хотя он не мог этого видеть, и эта улыбка вышла жалкой. – Просто будь на связи. И, пап… не говори никому о моём плане. Пока. Пусть думают, что мы сдались.

– Хорошо, Лиса, – он помолчал. – Ты уверена, что справишься? Ледников не прощает ошибок.

– Я справлюсь, – ответила я, и в этот момент, слушая дыхание отца, действительно верила в это. – Мне нужно идти. Связь плохая. Я люблю тебя.

– И я тебя. Береги себя, мой огонёк.

Я отключила звонок и опустила телефон на колени. Слёзы всё-таки потекли – тихие, злые, которых я не могла сдержать. Они капали на экран, размывая цифры. Я смахнула их ладонью, чувствуя, как внутри, в самой глубине живота, разгорается что-то горячее. Не отчаяние. Не страх.

Ярость.

Холодная, расчётливая ярость и абсолютная решимость. Ледников думал, что загнал меня в угол. Думал, что лишил меня голоса, запретив просить. Но он забыл одно правило: когда у человека отнимают возможность кричать, он начинает шептать. А шёпот иногда проникает глубже, чем крик.

Я встала, подошла к окну. За стеклом уже сгустились сумерки. Сад Ледникова, с его идеальными, выверенными до миллиметра дорожками и стрижеными газонами, тонул в голубоватом полумраке.

В глубине коридора за массивными дубовыми дверями послышались шаги. Размеренные, тяжёлые, безупречно ровные. Дима. Он всегда ходил так, будто весь мир был вымощен для его ног. Он был уверен в себе, в своей власти, в том, что я уже сломлена и просто жду, когда он милостиво бросит мне кость.

Я прижалась лбом к холодному стеклу.

«Шагай, Дима, – мысленно произнесла я, глядя на своё отражение, налитое тёмным огнём глаз. – Шагай по своим идеальным дорожкам. Но помни: даже на самом ухоженном газоне иногда прорастают сорняки. А если этот сорняк окажется огнём… твой идеальный сад сгорит дотла».