Глава 29. У нашего прошлого есть мелодия (6)

Глава 29. У нашего прошлого есть мелодия (6)

Василиса.

Коробка получилась красивой. Небольшая, из светлого дерева с выжженным узором – фиалки, переплетённые в тонкую, изящную лозу. Я нашла мастера в старом городе. Отдала ему почти все карманные деньги, которые копила два месяца. Мастер – старый, с мозолистыми руками и добрыми глазами – посмотрел на мой эскиз, нарисованный на тетрадном листе, и сказал: «Для кого стараешься, девочка?» Я покраснела и пробормотала что-то невнятное про день рождения родственницы. Он улыбнулся и сделал всё идеально. Каждый лепесток был выжжен с такой точностью, что казалось, фиалки вот-вот запахнут.

Но коробка была только оболочкой. Главное было внутри.

Три ночи я провела на кухне отцовской фабрики. Приходила, когда все уходили домой, когда гас свет в коридорах и оставался только гул холодильников. Включала одну лампу над рабочим столом и начинала. Белый шоколад – капризный, непредсказуемый, он сворачивался от малейшего перепада температуры. Я испортила первые две партии. Вылила их в раковину, стояла, глядя, как белая масса уходит в сток, и чуть не ревела от бессилия.

На третью ночь получилось. Нежный фиалковый крем – я настояла лепестки фиалок в сливках, процеживала через марлю, добавляла по капле, пробуя, пока не поймала тот самый баланс: не приторный, не мыльный, а тонкий, как воспоминание о весне. Обернула каждую конфету в пергамент, уложила в углубления, выложенные мягкой тканью. На каждой – крошечная сахарная фиалка, которую лепила вручную, используя зубочистку и пинцет.

«Зачем ты это делаешь?» – спрашивала я себя, закрывая крышку. Это просто заказ. Он попросил – ты сделала. Бизнес. Ничего личного.

Но я знала, что вру. Каждое движение, каждая капля крема, каждый лепесток – всё это было моим посланием ему. Без слов. Я слышу тебя, – говорила я этими конфетами. Я знаю, что тебе больно. И я хочу, чтобы твоей маме было приятно. Потому что тебе важно, чтобы ей было приятно. А мне важно то, что важно тебе.

Признание было настолько пугающим, что я тут же затолкала его поглубже и заперла на все замки.

~***~

В четверг пришла в класс музыки раньше обычного. За сорок минут. Положила коробку на крышку рояля, отступила на шаг, посмотрела. Убрала обратно в рюкзак. Снова достала. Снова убрала.

«Ты ведёшь себя как идиотка», – сказала я себе в мыслях.

Наконец я положила коробку на рояль, села на скамью и уставилась в окно. Сердце колотилось где-то в горле и я сама не понимала, почему так волнуюсь. Это же просто заказ. Просто конфеты. Ничего больше. Тогда почему у тебя мокрые ладони? Почему ты трижды перепроверила, не помялся ли пергамент?

Он вошёл ровно в четыре. Засунув руки в карманы, спокойный, собранный, с выражением лица, которое говорило: «Мне всё равно». Но когда его взгляд упал на коробку, лежащую на рояле, что-то в его лице дрогнуло. Едва уловимо. Как рябь на воде. Он подошёл. Медленно. Остановился рядом. Посмотрел на меня, потом на коробку, снова на меня.

– Это? – спросил он, в его голосе была осторожность, которой я раньше не слышала.

– Открой, – сказала, стараясь, чтобы голос звучал буднично, и провалилась. Он прозвучал хриплым и тихим.

Дима протянул руку. Открыл крышку.

И замер.

Долго смотрел на конфеты. На крошечные сахарные фиалки, на пергамент, выжженный узор на внутренней стороне крышки. Его пальцы зависли над коробкой, не касаясь. Молчал.

«Ну скажи что-нибудь», – молила я про себя.

– Ты сделала это сама? – спросил он наконец. Голос его был странным. Тихим, как будто он боялся, что громкий звук разрушит то, что лежит перед ним.

– Ну, не всё, – я пожала плечами, пряча руки за спину, чтобы он не увидел ожоги на пальцах. – Дерево – мастер. Но конфеты – да. Три ночи… я делала их три ночи…

Ох, зачем же я это сказала? Вдруг он подумает, что я прошу похвалы?

Он поднял на меня глаза. И то, что я увидела в его взгляде, заставило меня забыть, как дышать. Это было не удивление. Не вежливая благодарность. Это было что-то тёплое, огромное, настоящее, что плескалось в его чёрных глазах, как свет в тёмной воде. Он смотрел на меня так, будто я сделала что-то невероятное.

– Она будет счастлива, – сказал он тихо, голос парня чуть-чуть дрогнул.

– Надеюсь, – я улыбнулась, улыбка вышла кривой, потому что губы дрожали. – Я старалась.

Он закрыл коробку. Осторожно, двумя руками, как будто внутри было что-то бесконечно хрупкое. Потом посмотрел на меня. И в его глазах мелькнула та самая улыбка – не холодная, не отточенная годами практики, а настоящая.

– Подожди здесь, – сказал он.

И вышел. Просто вышел из класса, прижимая коробку к груди, оставив меня сидеть в полном недоумении. Дверь закрылась. Я смотрела на неё и не понимала, что происходит.

Прошла минута. Две. Пять. Может, десять. Тишина в пустом классе стала оглушительной. Я уже начала нервничать, накручивая на палец прядь волос. Может, я сделала что-то не так? Может, крем горчит? Может, фиалки выглядят нелепо? Может, он сейчас выбросит коробку в мусорку и уедет домой?

Сердце сжималось с каждым тиканьем часов на стене. Я встала, прошлась по классу, села обратно. Встала снова. Успокойся. Это просто конфеты. Просто коробка. Ничего не значит.

Дверь открылась.

Дима вернулся. В руках у него был букет.

Фиалки. Маленькие, нежные, фиолетовые, перевязанные простой бечёвкой. Он протянул их мне.

Я замерла. Смотрела на цветы, на его руки, на его лицо. И не могла пошевелиться. Ноги стали ватными, в ушах зашумело.

– Что... – прошептала я. – Что это?

– Тебе, – сказал парень просто. Как будто это было самое естественное в мире.

– Зачем?

Он чуть склонил голову набок. В его глазах плясали тёплые огоньки, в них не было ни тени его обычной холодности.

– Потому что ты улыбаешься, когда делаешь что-то для других, – сказал он. – А мне нравится, когда ты улыбаешься. Я... мало что в жизни видел красивее.

Я чувствовала, как горят щёки, дрожат руки. Внутри что-то расцветает – большое, тёплое, ослепительное, чего я не могла и не хотела сдерживать. Он заметил. Он запомнил, как я улыбаюсь. Он ушёл и вернулся с цветами, потому что ему нравится моя улыбка.

– Ты странный, – прошептала я, принимая букет. Мои пальцы коснулись его, от этого прикосновения по руке пробежал ток.

– Знаю, – ответил он, в его голосе была нежность, которая прозвучала как признание.

Я прижала фиалки к груди. Они пахли тонко, нежно, как весна. Как что-то новое. Как первый тёплый день после долгой зимы. Как что-то, что только начиналось и чего я уже боялась до дрожи.

– Спасибо, – сказала я, поднимая на него глаза.

– Тебе спасибо, – ответил он тихо. – За конфеты. За то, что ты... – он запнулся. Его кадык дёрнулся и он сглотнул. – За то, что ты есть.

Я не нашлась что сказать. Язык прилип к нёбу. Просто стояла, держала цветы и смотрела на него. И в этот момент, в пыльном классе музыки, под тиканье старых часов, между нами было больше слов, чем во всех разговорах, которые мы вели до этого. Больше, чем во всех учебниках физики. Больше, чем в любой музыке.

Он сел за рояль. Открыл крышку. Посмотрел на клавиши, как на старых друзей.

– Покажешь ещё? – спросил он. – Ту мелодию.

Я кивнула. Села рядом, ближе, чем обычно. Положила фиалки на пюпитр, где они лежали, как маленькое чудо среди нотных листов. И положила руки на клавиши.

Мелодия лилась, рождённая осенним дождём и одиночеством. Но сегодня в ней было что-то новое – тёплое, пробивающееся сквозь печаль, как росток сквозь асфальт.

Я играла и чувствовала его взгляд. Не тяжёлый, как раньше. Тёплый. Чувствовала его плечо рядом с моим. Чувствовала запах фиалок, смешанный с его хвоей. Чувствовала, как между нами протягивается что-то невидимое, но прочнее стали. То, что уже нельзя было разорвать. Даже если бы мы оба этого захотели.

А мы не хотели.

-----------