Глава 30. Тень сомнения

Глава 30. Тень сомнения

Настоящее, Дмитрий.

Кабинет тонул в привычном густом полумраке. Я сидел в кожаном кресле у камина, вытянув ноги к огню, и смотрел, как пламя жадно пожирает сухие поленья, оставляя после себя лишь пепел. В голове всё ещё звучал её голос – тот момент, когда она забрала у меня микрофон.

Я помню, как её пальцы накрыли мою руку. Она была горячей. В тот момент, когда Василиса смотрела в зал, произнося слова о своей фабрике, я понял одну страшную для себя вещь: мне было плевать на фонд, на гостей, на репутацию. Я смотрел на неё и думал только о том, как сильно хочу, чтобы весь этот зал сгорел дотла, лишь бы она продолжала смотреть только на меня.

Но что-то было не так.

Прокручивал в памяти вечер, кадр за кадром, пытаясь нащупать фальшь. Её выход на сцену, слова. Как она смотрела на Соколова – не как жертва, не как напуганная, а как равная. Как хозяйка. А потом... потом она исчезла.

На пять минут. Может, на десять. Охранники сказали – в дамскую комнату. Но что-то в её лице, когда она вернулась, было другим. В глазах – удовлетворение. Тайное, спрятанное за маской безразличия. Я всегда вижу, когда она лжёт. Она что-то сделала.

Или с кем-то говорила.

Я нажал кнопку на подлокотнике. Через минуту в дверях бесшумно появился дворецкий.

– Позови охранников, – сказал я, не отрывая взгляда от огня. – Тех, что были с Василисой на вечере.

Дворецкий кивнул и исчез. Я остался сидеть, глядя, как искры взлетают к трубе. Тени от пламени танцевали на стенах, двигаясь, как живые. Как мои мысли. Я ненавидел не знать. Ненавидел, когда что-то происходило за пределами моего контроля. А она... она становилась моей единственной слепой зоной.

Они вошли через несколько минут. Стояли у двери, вытянувшись, как солдаты на плацу. Я не предложил им сесть.

– Докладывайте, – произнёс ровно. – Вечер. Всё, что было после моего выхода на сцену. Каждая минута.

Охранник со шрамом переглянулся с напарником. По его шее прошёл нервный тик. Потом он заговорил, старательно выбирая слова:

– Дмитрий Игоревич, мы сопровождали Василису Аркадьевну, как вы и приказали. Радиус три метра. Она была в зале, слушала вашу речь. Потом вышла. Сказала, что в дамскую комнату.

– Одна? – перебил я, голос мой стал тише, что всегда было худшим признаком.

– Нет. Мы пошли за ней. Но она... – он замялся, подбирая слова. – Она остановилась и сказала, чтобы мы не ходили. Что это... личное.

Я медленно поднял на него глаза. В моём взгляде не было гнева. Только абсолютный, звенящий холод. Но этот холод был страшнее любого крика.

– И вы послушались.

– Она сказала, что вы будете недовольны, если мы... – охранник сглотнул, глядя мне в переносицу. – Если мы будем стоять под дверью и мешать ей поправлять макияж.

Я откинулся на спинку кресла, сцепив пальцы.

«Идиоты», – подумал я. – «Полные, абсолютные идиоты».

Я платил им не за то, чтобы они слушались её капризов. Я платил им за то, чтобы они охраняли её. От всех. От любопытных, завистников, от акулы вроде Соколова. И, что самое главное, от неё самой.

– Сколько времени она отсутствовала? – спросил я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

– Минут десять. Может, пятнадцать. Точнее не скажу, она... она вышла из бокового коридора, мы потеряли её из виду на пару минут.

– И за это время она могла поговорить с кем угодно.

Охранники молчали. Я видел, как они переминаются с ноги на ногу. Как им неуютно под моим взглядом. Хорошо. Пусть им будет неуютно. Пусть этот страх врежется в их память.

– Идите, – бросил я, отворачиваясь к камину. – И молитесь, чтобы я не узнал, что она делала в эти пятнадцать минут. Потому что если узнаю, что вы упустили её хотя бы на секунду – вы оба вылетите отсюда без рекомендаций… Без права работать в этом городе.

Они исчезли. Быстро, тихо, как мыши, почуявшие крысу. Дверь закрылась. Я остался один.

Внутри всё кипело, рвалось наружу. Я не знал, что именно она сделала. И это бесило меня до дрожи в челюстях. Больше, чем сама мысль о её возможной измене. Потому что измена – это просто инстинкт. А тайна – это стратегия. Тайна означала, что она играет свою игру за моей спиной. И я не мог этого контролировать.

Я встал, чувствуя, как затекают ноги, и подошёл к столу. Ноутбук был открыт, экран мерцал в полумраке. Почта. Сотни писем. Я обычно игнорировал их – секретарь разбирал входящий поток. Но сегодня что-то заставило меня открыть ящик. Может, желание отвлечься.

Среди сотен уведомлений от СМИ – «Кто новая невеста Ледникова?», «Сенсация года!», «Приглашаем на эксклюзив» – я увидел одно. От Роксаны.

Роксана Вершинина.

Владелица сети ювелирных бутиков «Вершина». Красивая. Умная. Но хуже гадюки не найдёшь в этом городе. Женщина, которая привыкла получать то, что хочет, и не привыкла слышать слово «нет». Женщина, которая хотела меня. Два года назад она была уверена, что станет миссис Ледниковой. Она была идеальной партией для моего отца – деньги, связи, безупречная родословная, внешность с обложки.

Я отказал ей. Жестоко. Публично. На благотворительном вечере, где она, не спросив меня, объявила о нашей помолвке, я подошёл к микрофону и сказал, что она ошиблась – между нами ничего нет. Я не женюсь на ней, даже если она будет последней женщиной на Земле. Я видел, как в её идеальных, холодных глазах тогда погас свет и зажёгся огонь мести.

Она не простила. Я знал это. И вот – письмо.

Я открыл его. Стандартный текст. Приглашение на закрытый благотворительный аукцион в её галерее. Дата, время, дресс-код. Ничего личного. Но я чувствовал подвох каждой клеткой своего тела. Роксана не умела быть настолько простой. Если она прислала приглашение Василисе (копия была мне), значит, у неё был план. Она поняла, что Василиса – не светская кукла, а угроза. И она нанесёт удар.

Я закрыл письмо. Оставил без ответа. Пусть думает, что я не заметил. Пусть готовится. В этот раз она имеет дело не просто со мной. Она имеет дело с тем, что моё.

В дверь постучали. Я поднял голову, с трудом отрываясь от мыслей о Вершининой.

– Войдите.

Дворецкий появился на пороге. В его лице, обычно безупречно-спокойном, было что-то, чего я не видел раньше. Недоумение? Лёгкая растерянность?

– Дмитрий Игоревич, – сказал он, голос звучал тише обычного. – Василиса Аркадьевна просит вас подойти.

Я замер. Рука, державшая мышь, зависла в воздухе.

Василиса? Просит?

Она никогда ничего у меня не просила. Даже когда ей было плохо, когда она не спала ночами, когда она билась головой о стену моего кабинета, требуя свободы – она не просила. Она требовала. Она сражалась. Она предпочитала делать всё сама или терпеть до последнего. Но просить... Никогда.

Сердце пропустило удар, а затем забилось где-то под самым горлом.

– Где она? – спросил я, уже вставая и хватая пиджак со спинки кресла.

– В саду, – ответил мужчина. – У старой беседки.

Я посмотрел в окно. За толстым стеклом темнело. Сад тонул в густых, синеватых сумерках, и только редкие кованые фонари освещали гравийные дорожки.

Я не понимал, что происходит. Кто-то её обидел? Она узнала что-то плохое о фабрике? Ей страшно?

– Иду, – сказал я.