Глава 32. Тень сомнения (3)

Глава 32. Тень сомнения (3)

Дмитрий.

Утро началось не с идеальной тишины и аромата свежего кофе, как было заведено последние десять лет. Утро началось с писка. Тонкого, жалобного, но на удивление настойчивого.

Я открыл глаза в шесть утра, хотя мои внутренние биологические часы были настроены на семь. Щенок. Этот маленький, наглый комок шерсти, который я по непростительной слабости – или, может быть, по какой-то другой, непонятной причине – разрешил оставить, уже захватил мою территорию.

«Я сошёл с ума», – констатировал я, отбрасывая одеяло.

Спустился вниз, мысленно готовясь к худшему. Готовый к разрухе, к хаосу, к тому, что придётся срочно менять персонал. И не ошибся.

Василиса сидела на полу в столовой, поджав ноги, совершенно игнорируя стулья. Она кормила щенка с ложки. Точнее, пыталась. Молоко текло по его серой морде, капало на паркет и её пижаму… и на персидский ковёр ручной работы, который стоил больше, чем вся её фабрика вместе с оборудованием.

А щенок, этот пузатый, грязный комочек, смотрел на неё с таким абсолютным, беззаветным обожанием, будто она была не просто девушкой в пижаме, а центром его маленькой вселенной.

– Ты вообще собираешься его кормить или это перформанс для публики? – спросил я, останавливаясь в дверях и скрещивая руки на груди.

Она подняла на меня глаза. Улыбка на её лице была тёплой, совершенно не испуганной. И, что меня больше всего задело, адресована она была не мне.

– Он ест, – сказала она, вытирая каплю молока с собачьего носа пальцем. – Просто неаккуратно. Он же маленький.

– Я вижу. Ковёр тоже ест.

Она посмотрела на молочную лужу, расползающуюся по дорогому ворсу, потом на меня. И ни капли раскаяния в этих глазах.

– Вызову химчистку.

Я открыл рот, готовый выдать тираду о порядке, дисциплине, о том, что в моём доме не должно быть грязных ковров и животных, которые превращают мою жизнь в цирк. Но слова застряли в горле. Потому что она снова повернулась к щенку. И начала с ним сюсюкаться.

– Кто у нас такой голодный? Кто у нас такой маленький и несчастный? Кто у нас самый лучший мальчик на свете? – её голос стал мягким, тягучим, таким, каким говорят с младенцами или с теми, кого очень любят.

Щенок тявкнул в ответ, пытаясь лизнуть её в нос. Она засмеялась снова, и этот звук ударил мне прямо в грудь. Это было так... по-домашнему. Так тепло. Так неправильно, так чуждо этому мраморному склепу, который я называл домом.

Я молча подошёл к столу и сел во главе. Дворецкий, появившись как призрак, подал завтрак – омлет, тосты, чёрный кофе. Я ел, не чувствуя вкуса. Мой взгляд был прикован к полу. Василиса возилась с щенком, вытирая ему лапы салфеткой. Потом она подняла его, прижала к груди, уткнувшись щекой в его тёплую, пахнущую молоком шерсть. Он лизнул её в щёку. Она закрыла глаза и улыбнулась.

И тут что-то внутри меня сжалось. Резко. Болезненно.

Я смотрел, как этот маленький, пузатый комок шерсти прижимается к её груди. Как её тонкие руки обнимают его, защищая от всего мира. Как нежно она гладит его за ухом. Как смотрит на него – с этой всепоглощающей нежностью, заботой, которая была в ней самой, но которую она прятала от меня за слоями иронии и дерзости.

И я почувствовал...

Ревность.

Жгучую, острую, совершенно иррациональную.

Это было унизительно. Смешно. Это было абсолютно, совершенно неприемлемо для мужчины моего положения.

Но я ничего не мог с собой поделать. Каждый раз, когда она смотрела на него – с этой любовью, с этой отдачей, – что-то внутри меня скручивалось в тугой узел. Я хотел, чтобы она смотрела так на меня. Я хотел, чтобы она прижималась так ко мне, закрывая глаза. Я хотел... Боже, я хотел быть этим щенком. Просто чтобы она гладила меня и говорила, что я хороший.

Эта мысль была настолько чудовищной, что я чуть не сломал вилку в руке.

Я отложил прибор. Резко. Металл противно звякнул о фарфор, разрезая утреннюю идиллию.

Василиса подняла голову, слегка нахмурившись.

– Что-то не так? Омлет пересолен?

– Всё в порядке, – отрезал я, стараясь, чтобы голос звучал как обычно – холодно и властно. Мне нужно было вернуть контроль. Хоть какой-то. – Ешь. И найди… щенку место, в прачечной.

Она нахмурилась по-настоящему, прижала щенка крепче, заслоняя его собой.

– Я уже сказала...

– Я помню, что ты сказала, – перебил я, вставая из-за стола. Стул скрипнул по паркету. – Но я не подписывался на то, чтобы этот... – я поискал слово, пытаясь замаскировать своё смятение презрением, – ...этот зверь сидел у тебя на руках весь день. У меня в доме должен быть порядок.

Она смотрела на меня. Не мигая. В её глазах мелькнуло что-то, от чего мне стало не по себе. Понимание? Насмешка? Или... жалость?

– Ты ревнуешь, – сказала она тихо.

Я замер. Сердце пропустило удар, а затем забилось где-то под самым горлом. Воздух в лёгких вдруг стал слишком густым.

– Что?

– Ревнуешь, – повторила она, уголок её губ предательски дрогнул, пытаясь сдержать улыбку. – К щенку, Дима.

Она назвала меня Дима. И это, вместе с её словами, добило меня окончательно.

– Это абсурд, – бросил я, чувствуя, как горят уши. Я. Ревную. К собаке.

– Абсолютный, – легко согласилась она, поглаживая щенка по спине. – Но факт остаётся фактом. Ты ревнуешь.

Я смотрел на неё. На эту девчонку в пижаме с облачками, которая сидела на полу, среди молочных луж, и только что вскрыла меня, как консервную банку. Меня. Дмитрия Ледникова. Человека, который никогда ни к кому не ревновал, потому что ревность – это удел слабых, это потеря контроля. А я был выше слабости.

Или думал, что был.

– Завтрак окончен, – сказал я холодно, застёгивая пиджак, который вдруг стал мне тесен. – Я уезжаю в офис. Вернусь вечером.

Я развернулся и вышел из столовой, даже не забрав свои ключи. Шёл быстро, почти бежал по коридору, чувствуя, как горит затылок от её взгляда.

«Я ревную к щенку», – эхом отдавалось в моей голове, пока я садился в машину.

– Бред…