Глава 33. Тень сомнения (4)

Глава 33. Тень сомнения (4)

Василиса.

Я искала щенка. Этот маленький проказник, которого я назвала Бубликом – за его нелепо пузатые бока и вечно удивлённые круглые глаза, – умудрился сбежать из своей мягкой корзинки в прачечной и раствориться в огромном, холодном доме. Я обыскала кухню, заглянула в холл, проверила все углы в библиотеке, где он однажды умудрился уснуть на стопке старых газет. Но Бублика нигде не было.

Оставалась гостиная, куда я старалась не заходить без крайней необходимости. Слишком большая, слишком парадная, слишком пропитанная его присутствием.

Я толкнула тяжёлую дубовую дверь и замерла на пороге.

Гостиная тонула в густом полумраке. Только напольный торшер у дальнего кресла горел, отбрасывая тёплый, янтарный свет на паркет и тяжёлые портьеры. В кресле, откинувшись на спинку, спал Дима.

Галстук был ослаблен и оттянут в сторону, верхние пуговицы рубашки расстёгнуты. Голова чуть склонилась набок, светлые волосы упали на лоб, скрывая привычную, властную линию бровей. Дыхание было ровным, глубоким. Лицо – расслабленное, без той ледяной маски надменности и холода, которую он носил днём, словно непробиваемые доспехи. Он казался моложе. И – я стиснула зубы, не желая признавать эту мысль – красивее. Как будто сон смыл с него всю жесткость, всю ту сталь, которую он выплавил в себе за годы.

А на его коленях, свернувшись калачиком, спал Бублик. Он уютно устроился на тёмной ткани дорогих брюк, положив свою смешную морду на расслабленную, тяжёлую руку Димы. Бока щенка медленно вздымались, и он тихо, блаженно посапывал.

Идиллия. Совершенная, невозможная, абсурдная до смешного. Человек, который мог уничтожить чужую жизнь одним росчерком пера, стал живой грелкой для бродячего щенка.

Я стояла в дверях, не в силах пошевелиться. Сердце билось где-то в горле, и я чувствовала, как что-то внутри меня трескается. Медленно, с тихим, почти физически ощутимым звуком. Как лёд под первыми лучами весеннего солнца.

Я уже видела его спящим. Однажды. Давно. В школе.

Это было на уроке истории, где наш учитель монотонно, словно заклинание, перечислял даты и реформы, от которых клонило в сон даже самых прилежных. Я сидела через два ряда от Димы и украдкой, боясь моргнуть, наблюдала за ним. Он сидел, откинувшись на спинку стула, с закрытыми глазами. Все думали, что он слушает, погружённый в свои мысли. Но я видела, как его голова чуть склонилась набок, как расслабились напряжённые плечи. Он спал. Тихо, незаметно, но спал.

И во сне он был таким же – без маски, без холода. Просто мальчиком. Уставшим, может быть, бесконечно одиноким, раздавленным весом чужих ожиданий. Тогда я не подошла. Не разбудила. Не накрыла его своим пиджаком, хотя очень хотела. Просто смотрела, затаив дыхание, и чувствовала, как что-то тёплое, пугающее и запретное прорастает в груди. Тогда я ещё не знала, что это начало конца. Тогда я ещё верила, что он может быть другим. Что этот мальчик однажды расправит крылья.

Сейчас, спустя годы, я стояла в дверях его дома. Взрослая. Полная обид, ненависти и гордости.

Я сделала шаг. Потом ещё один. Ноги двигались сами, без разрешения разума, который кричал мне, что это слабость. Я подошла к креслу и остановилась. Он был так близко. Я слышала его дыхание. Ровное. Спокойное. Он не притворялся. Он действительно спал. И в этом сне он не был Дмитрием Ледниковым, генеральным директором. Он был просто Димой. Тем мальчиком, который когда-то в пыльном классе музыки дарил мне живые фиалки.

Я протянула руку и осторожно, кончиками пальцев, коснулась пледа, лежащего на спинке соседнего кресла. Тяжёлый, шерстяной, тёплый. Я стянула его и, затаив дыхание, накрыла Диму. Медленно, аккуратно, чтобы не разбудить, расправила ткань на его плечах.

Щенок поднял голову, сонно моргая и недовольно шевеля ушами. Я приложила палец к губам и осторожно, двумя руками, переложила его с колен Димы на мягкий подлокотник. Бублик фыркнул, покрутился на месте, уткнулся носом в плед и снова засопел, довольный, что ему так тепло.

Я выпрямилась, чувствуя странную нежность. И в этот момент Дима пошевелился.

Во сне. Его тяжёлая рука, лежавшая на коленях, вдруг дёрнулась и накрыла то место, где только что был щенок. Пальцы сжались, ища тепло, которое исчезло. Он нахмурился, что-то пробормотал. Тихо, неразборчиво, низким, хриплым от сна голосом.

Я замерла. Сердце колотилось так громко, что, казалось, этот стук должен был разбудить его. Но он не проснулся. Только чуть сильнее сжал пальцы, и его губы снова шевельнулись, выпуская одно-единственное слово.

Я наклонилась. Сама не зная зачем. Ближе. Ещё ближе, пока мои волосы не коснулись его плеча. И разобрала:

– Лиса...

Моё имя. Он произнёс моё имя во сне.

Я отшатнулась. Резко, как от физического удара. Краска прилила к щекам, обжигая кожу, а внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок. Нет. Нет-нет-нет. Я не хотела это слышать. Не хотела знать, что он видит меня во сне.

Я стояла, глядя на него. На его расслабленное лицо. На его руку, которая всё ещё лежала там, где был щенок, но, возможно, искала меня. На Бублика, который спал рядом, свернувшись клубком.

И понимала, что попала. В ловушку, которую сама же и построила, думая, что это он держит меня в клетке.

Но который, кажется, всё это время, сквозь годы, сквозь предательства и чужие жизни, любил меня.

Я отвернулась. Быстро, резко, как будто могла убежать от собственных мыслей, если просто не буду на него смотреть. Пошла к двери, чувствуя, как дрожат колени. У порога остановилась. Не выдержала. Обернулась. Последний взгляд.

Дима спал. Плед, который я накинула, медленно сполз с его плеча. Щенок сопел, раскинув лапы. Торшер горел, бросая длинные тени. И в этом тёплом, янтарном свете, тишине огромного дома всё казалось нереальным. Как в кино, где главный герой, которого ты должна ненавидеть, оказывается единственным, кто по-настоящему видит тебя.