Глава 39. Ответь мне на вопрос, отец
Глава 39. Ответь мне на вопрос, отец
Дмитрий.
Медный привкус на языке проступил раньше, чем я осознал, что кусаю внутреннюю сторону щеки. Эта слабая, тупая боль была единственным способом заземлиться. Единственным якорем, который не давал мне провалиться в бездну собственных мыслей. Он помогал не думать о том, как её губы раскрылись под моими. Как её пальцы вцепились в лацкан моего пиджака, прежде чем инстинкт самосохранения заставил её оттолкнуть меня.
Я стоял в тёмном коридоре, превратившемся для меня в тюремную камеру и смотрел на закрытую дверь её спальни. Глубокая, бархатная ночь. Дом спал, укутанный в тишину, нарушаемую лишь глухим, размеренным боем напольных часов в холле. Тук. Тук. Как сердцебиение гиганта, которому я сам же и вырвал душу.
Я знал, что не должен здесь стоять. Знал, что по всем законам моей собственной, выстроенной из стали и цинизма логики, должен сейчас уйти в кабинет, уткнуться в финансовые отчёты и сделать вид, что ничего не было. Забыть. Вытравить из памяти.
Но ноги не слушались.
Я сжал челюсти, думая о том, как чудовищно, как пугающе легко было бы сейчас толкнуть эту дверь, войти, запереть замок на ключ и не выпускать её. Ни до утра. Ни до конца недели. До конца её дней. Запереть в этой комнате, чтобы никто – ни наглый Соболев, ни ядовитая Роксана, ни весь этот проклятый, жадный до чужих секретов город – не мог до неё дотянуться. Чтобы она дышала только моим воздухом. Чтобы она была только моей.
Моей.
Эта мысль была ядом и нектаром одновременно. Я тяжело, с надрывом выдохнул, опираясь спиной о холодные обои. Нет. Не так. Если я запру её она возненавидит меня. Она будет смотреть на меня с той же ледяной ненавистью, с какой смотрит на мои деньги и мои приказы. А мне нужно было совсем другое.
Я оттолкнулся от стены и пошёл в кабинет.
Там в потайном ящике стола лежало кольцо. Тонкое, холодное золото с едва заметной гравировкой внутри: «Навсегда». Сегодня я достал его. Долго смотрел на металл, на эти выгравированные буквы, которые когда-то казались мне клятвой, а теперь ощущались как приговор. Потом я сжал его в кулаке так, что грани впились в ладонь, и пошёл обратно.
Дверь её комнаты была приоткрыта. Буквально на миллиметр, словно она сама, даже в бессознательном состоянии, оставила для меня лазейку. Я толкнул её и вошёл, стараясь дышать как можно тише.
В комнате царил полумрак. Только лунный свет, пробившись сквозь тяжёлые портьеры, падал на пол и выхватывал из мрака край кровати, смятое шёлковое одеяло и её волосы. Рыжие, непослушные, они рассыпались по тёмной подушке, словно горсть осенних листьев, случайно оставленных зимой. Она лежала на боку, поджав ноги. Дыхание ровное, глубокое. Спит. Или делает вид, что спит, чувствуя моё присутствие. Я не знал. Она умела притворяться. Умела прятаться за масками. Умела быть невидимой, когда хотела спрятаться от меня.
Я подошёл к глубокому креслу у самой кровати и сел. Медленно, боясь скрипнуть. И просто смотрел. На то, как ритмично вздымается её грудь под тонкой тканью пижамы, как её пальцы, расслабленные и беззащитные, лежат поверх одеяла. Бледные. Тонкие. Такие хрупкие, что мне казалось: если я сожму их чуть сильнее, они сломаются.
Я протянул руку. Коснулся её ладони. Одними лишь кончиками пальцев. Едва-едва, боясь обжечь. Она не пошевелилась. Тогда я осторожно, словно держа в руках живую птицу, вложил её руку в свою. Большим пальцем медленно провёл по её безымянному пальцу. Гладкая, тёплая кожа. Тонкая косточка. Пустое место, где должно было быть кольцо. Где будет кольцо.
– Наверное, я окончательно схожу с ума, – прошептал я в густую темноту. Голос прозвучал хрипло, чуждо, словно принадлежал другому человеку. Слабому. Отчаянному.
Я смотрел на её руку, заключённую в моей, и с болезненной, унизительной отчётливостью думал о том, что где-то спит щенок. Бублик. Этот маленький, пузатый, нелепый комок шерсти, которого она любит. Которого она берёт на руки. Прижимает к груди, уткнувшись носом в тёплый бок. Целует в влажную морду. Гладит за ухом и говорит с ним тем нежным, воркующим голосом, которым никогда не говорила со мной.
Я хотел бы быть этим щенком.
Боже, как же я хотел бы быть бездомной собакой.
Только чтобы она посмотрела на меня так. Только чтобы она подняла меня на руки и унесла прочь из этого проклятого дома. От отца, который видел во мне лишь инструмент. От его планов. От всего, что я построил своими руками, от своей власти и денег, которые теперь казались мне пустым, холодным металлом без неё.
Я вздохнул. Потом разжал кулак. Кольцо блеснуло в лунном свете. Я взял её руку и медленно, очень медленно, боясь, что она сейчас отдёрнет её, надел кольцо на безымянный палец. Золото скользнуло по коже и остановилось у основания. Оно подошло. Идеально. Как будто ювелир точил его не по меркам, а по слепку моей души. Как будто оно всегда ждало именно её.
Я поднёс её руку к лицу. Коснулся лбом тыльной стороны ладони, закрывая глаза, чтобы не видеть, как дрожат мои ресницы. И прошептал – так тихо, что слова стали не звуком, а вибрацией в тишине:
– …люблю тебя.
Слова упали в темноту. Повисли в воздухе, тяжёлые и необратимые, как приговор. В комнате стало ещё тише, если это вообще было возможно. Я ждал. Чего? Что она проснётся? Что услышит? Что оттолкнёт мою руку? Что ответит взаимностью?
Она не проснулась. Дыхание осталось ровным. Пальцы в моей руке не дрогнули. Она спала. Или делала вид, прячась от правды, которую я только что произнёс вслух. Я не знал. И, как ни странно, в этот момент мне было всё равно.
Я отдал ей свою единственную, самую страшную слабость.