Глава 40. Ответь мне на вопрос, отец (2)

Глава 40. Ответь мне на вопрос, отец (2)

Дмитрий.

Офис встретил меня привычной, стерильной тишиной, которая раньше казалась мне колыбельной. Стекло, холодный блеск металла, полированный мрамор под ногами, отражающий моё искажённое лицо. Здесь не пахло домом. Не пахло щенком, ванилью и рыжими волосами, рассыпанными по подушке. Здесь пахло деньгами, властью и дорогим кондиционером, который гонял один и тот же воздух по пятидесяти этажам. И обычно этот запах меня успокаивал, возвращал в колею, напоминал, кто я и зачем я здесь.

Я вошёл в кабинет на ходу сбрасывая пиджак на спинку кресла и замер. Сердце пропустило удар, а потом забилось с удвоенной силой, отбивая ритм тревоги.

За моим столом сидел отец.

Игорь Ледников. Человек, которого в деловых кругах шёпотом называли Белым Барсом. Не за цвет волос – они у него давно поседели, превратившись в серебристую гриву, которую он носил с пугающим достоинством, – а за манеру. Старый, матёрый хищник, который давно перестал тратить силы на рычание и демонстрацию клыков. Он просто смотрел. Молча. Неподвижно. И оппоненты сами начинали потеть, вспоминать все свои грехи, все свои тайные сделки и подписывать бумаги, которые ещё вчера клялись не подписывать. Он умел вспарывать людей в перерывах на чашечку кофе, между первым и вторым глотком эспрессо. И даже не пачкал манжет.

Сейчас он сидел в моём кресле, откинувшись на спинку с той ленивой грацией, которая свойственна только людям, уверенным в своей абсолютной власти. И смотрел на меня. Спокойно. Изучающе. Как на экспонат в собственной коллекции.

Я напрягся.

– Отец, – сказал ровно, останавливаясь в дверях и стараясь, чтобы голос не выдал того хаоса, который бушевал внутри. – Не ожидал тебя здесь увидеть. У нас не было назначено встреч.

– Знаю. Поэтому и приехал без предупреждения. Сюрпризы, Дмитрий, – лучший способ увидеть человека настоящим. Садись.

Я не сел. Подошёл к панорамному окну, засунув руки в карманы брюк, и уставился на серый, затянутый дымкой город, раскинувшийся подо мной, как шахматная доска. Показывая всем своим видом, что не собираюсь играть в его игры, что я здесь хозяин. Хотя знал: он всё равно ведёт партию. И я всё равно проиграю. Потому что он – Белый Барс. А я – его сын. Его творение. Его самое дорогое и самое опасное оружие. Которое, кажется, дало сбой.

– Зачем ты здесь? – спросил я, не оборачиваясь.

– Посмотреть тебе в глаза, – проговорил он тихо. – Потому что ты, Дмитрий, окончательно оборзел.

Я медленно повернулся. В его голосе не было злости. Ни крика, ни раздражения, ни привычного сарказма. Только холод. Тот самый, абсолютный холод, который я унаследовал от него. Тот самый, который я годами оттачивал в себе, как клинок, думая, что это сила. А теперь, после одной ночи, проведённой у её кровати, понял: это не сила. Это просто пустота.

– Я не понимаю, о чём ты, – сказал я, ложь слетела с губ легко, по привычке.

– Не понимаешь? – он поднял бровь. Едва заметно, на миллиметр, но этого было достаточно, чтобы воздух в кабинете стал тяжелее свинца. – Ты притащил в свой дом дочь банкрота Алмазова. Ты вывел её в свет, нацепив на неё изумруды. Ты объявил о помолвке перед двумя сотнями свидетелей и камерами всех городских каналов. Ты купил ей брошь за двести тысяч на аукционе у Вершининой, устроив публичную дуэль с женщиной, которую два года назад сам же и отверг. Ты думаешь, я не знаю? Ты думаешь, я слеп?

Он знал. Конечно, знал. Он всегда знал всё. У него были глаза и уши везде. В банках, в мэрии, в полиции, в моей приёмной, в моём доме. Мысль об этом вызвала у меня приступ тошноты.

– Это моя жизнь, – сказал я твёрдо. – Мои решения. Мой дом. Моя невеста.

– Нет, – он встал. Медленно. С той же пугающей грацией, с которой вставал всегда, – как будто гравитация для него была лишь рекомендацией. – Это моя империя. И ты – её часть. Самая дорогая, самая важная, но часть. А часть не принимает решений. Часть выполняет функцию.

Он подошёл ко мне.

– Я запретил тебе водиться с этой девчонкой, – произнёс он тихо, каждое слово падало между нами. – Ты помнишь?

Я помнил. Каждое слово. Каждый слог. Каждую паузу. Тот вечер в его кабинете, когда мне было семнадцать, а ему – сорок пять, и он сидел за столом, точно так же, как сейчас, и говорил мне, не повышая голоса: «Либо ты порываешь с ней сегодня, либо завтра я уничтожаю её семью. Фабрику, дом, репутацию отца. Всё. Я сотру их с лица земли, и ты будешь смотреть».

И я порвал. Сломал её. Сказал ей те слова в классе от которых её глаза потухли, как свечи на ветру. Сломал себя. Стал тем, кем он хотел меня видеть. Холодным. Расчётливым…

Идеальным наследником.

– Ты тогда послушался, – продолжил отец, в его голосе проскользнула нотка самодовольства, от которой мне захотелось разбить стекло. – А теперь – нет. Что изменилось, Дмитрий? Ты стал старше, но не умнее.

Я смотрел на него. На этого старика с серебряной гривой и глазами цвета выцветшего льда, который всю жизнь лепил меня по своему образу и подобию, как скульптор лепит статую из глины, отрезая всё лишнее. Который отнял у меня мать, забрав меня из её дома, когда мне было два. Который отнял у меня Василису, когда мне было семнадцать. Который отнял у меня всё, что могло сделать меня живым, чувствующим человеком. И оставил только пустоту. Империю. И холод, который я теперь не мог отличить от собственной кожи.

– Я вырос, – сказал я. В этих двух словах было больше бунта, чем во всех моих предыдущих годах жизни.

Он усмехнулся. Холодно. Без веселья. Уголок его тонких губ дрогнул, и это было страшнее любого крика.

– Вырос? – переспросил он, в его голосе зазвенела сталь. – Ты влюбился, как сопливый мальчишка. Ты притащил её в свой дом. Ты купил ей кольцо. Ты думаешь, я не вижу?

Я замер. Воздух в лёгких превратился в лёд.

Кольцо. Он знал о кольце. Неужели… знал и то, что я купил его перед выпускным?

– Это не твоё дело, – сказал я. Голос прозвучал глухо, чуждо, как будто принадлежал кому-то другому. Кому-то, кто ещё не научился бояться.

– Ошибаешься, – он шагнул ещё ближе. Теперь между нами было не больше ладони. – Всё, что касается тебя, – моё дело. Ты – мой наследник. Ты – лицо империи Ледниковых. И ты не можешь позволить себе слабость. А она – слабость. Она – трещина в фундаменте. Я предупреждал тебя тогда. Предупреждаю и сейчас. В последний раз.

Он смотрел на меня. В его выцветших, почти прозрачных глазах не было ни капли тепла. Ни капли отцовской любви, если она вообще когда-либо там была. Только лёд.

– Ты должен от неё избавиться, – сказал отец, голос его стал тише, почти ласковым, что было самым страшным. – Разорви помолвку. Выгони из дома. Забудь. Или я сделаю это сам. И поверь, Дмитрий, мои методы тебе не понравятся.

Я сжал кулаки. Медленно, пряча их в карманах, чтобы он не видел, как белеют костяшки. Но он видел. Он всегда видел. Он читал меня, как открытую книгу, потому что сам написал каждую страницу.

– Не смей, – произнёс я.

– Что ты сказал? – он поднял бровь, в его глазах мелькнуло нечто, похожее на искреннее удивление.

– Не смей её трогать, – повторил я, на этот раз голос дрогнул. – Я не позволю. Ни тебе, ни кому-либо ещё. Если ты хоть пальцем тронешь её, её отца, её фабрику – я сожгу твою империю дотла. Вместе с тобой.

Отец смотрел на меня. Очень долго. Тишина в кабинете стала оглушительной, давящей, как глубина океана. Я чувствовал, как по виску стекает капля пота, как сердце бьётся где-то в горле, как дрожат колени. Но я не отвёл взгляд. Впервые в жизни я не отвёл взгляд.

Потом он усмехнулся. И в этой усмешке было что-то новое. Что-то, чего я раньше не видел в его лице. Уважение? Нет. Скорее, интерес. Хищный, расчётливый интерес старого волка, который впервые заметил, что его щенок вырос и отрастил клыки.

– Посмотрим, Дмитрий, – произнёс он, отступая на шаг и поправляя манжету. – Посмотрим.

Он вышел, не оглядываясь. Дверь закрылась за ним с мягким щелчком.

Я остался стоять у окна, глядя на город, который вдруг показался мне маленьким, хрупким и совершенно неважным. Руки дрожали. Внутри всё горело.