Глава 41. Ответь мне на вопрос, отец (3)

Глава 41. Ответь мне на вопрос, отец (3)

Дима, прошлое. 2000 год, частная школа «Озёрная». На следующий день после разговора в классе.

Утро было морозным, иней хрустел под ногами, пока я шёл за школьный двор. Я остановился у ржавого металлического бака и смотрел на него.

Розовый. Сшитый из дешёвого, быстро теряющего вид плюша, с кривоватыми ушами и пуговичными глазами, один из которых сидел чуть кривее другого. Плюшевый котёнок сидел на крышке бака на фоне серого, пасмурного неба и грязного металла. Как будто ждал меня. Как будто знал, что я не смогу не прийти.

Я не спал всю ночь. Лежал в своей огромной, холодной комнате, смотрел в потолок и кусал внутреннюю сторону щеки, прокручивая в голове её лицо. То, как в одну секунду погасли её глаза. Как дрогнули, побелели губы. Как она сжала кулаки, чтобы не заплакать при мне. Чтобы не дать мне увидеть свою боль. Я видел это. Видел каждую микросекунду её разрушения. И ничего не мог сделать.

Я сделал выбор. Я выбрал её безопасность. И потерял её.

Руки дрожали. Я медленно протянул их к котёнку. Пальцы коснулись плюша – мягкого, чуть пыльного, но всё ещё хранящего призрачное тепло её рук. Я снял его с крышки. Медленно. Бережно. Как что-то бесконечно хрупкое. Как часть своей собственной души, которую я только что оторвал и выбросил.

– Я… не хотел… – прошептал я. Голос сорвался на хрип, слова упали в тишину школьного двора. – Прости.

Я не знал, кому говорю. Ей? Себе? Этому нелепому розовому комочку, который смотрел на меня стеклянными глазами и, казалось, всё понимал, но не осуждал? Я прижал его к груди. На секунду. Всего на одну секунду, закрыв глаза и позволяя себе быть просто мальчишкой, которому невыносимо больно.

Потом я расстегнул портфель и спрятал его внутрь. Глубоко, между учебниками по физике и математике. Туда, где он будет только моим. Моим наказанием. Моим единственным, тайным доказательством того, что я не всегда был тем чудовищем, которым меня пытались сделать.

Я застегнул портфель, выпрямил спину и пошёл в школу.

~***~

Настоящее время

Я не помнил, как оказался в гостиной. Граница между прошлым и настоящим стёрлась. Последнее, что осталось в памяти – кабинет, стопки бумаг, цифры, которые начали плавиться и расплываться перед глазами, превращаясь в розовые пятна. Потом – темнота. Мягкая, вязкая, тёплая, как тяжёлое одеяло. Я провалился в неё, как в омут, и не сопротивлялся, позволяя течению уносить меня.

Проснулся я от невыносимой сухости в горле. Казалось, я проглотил раскалённый песок. Голова гудела, пульсируя в такт сердцу. Тело ломило, каждая кость ныла. Я попытался сглотнуть, но горло перехватило спазмом. С трудом открыл слипшиеся глаза.

Гостиная тонула в густом полумраке. Только напольный торшер в углу горел, отбрасывая мягкий, янтарный свет на паркет. Я лежал в глубоком кресле, откинувшись на спинку. Плед, которого я не помнил, был накинут на меня. Тёплый. Шерстяной. И пахнущий чем-то невообразимо знакомым.

Я с хрипом потянулся к журнальному столику за стаканом воды. Пальцы нащупали пустоту. Стакана не было. С трудом повернул тяжёлую голову. И замер.

Василиса стояла в дверях. На ней был простой свитер, волосы собраны в небрежный пучок, из которого выбились рыжие пряди. В руках она держала небольшой фарфоровый таз с водой и сложенную тряпку. Она смотрела на меня с тревогой.

Молчание повисло в воздухе. Густое, тягучее. Я смотрел на неё, не в силах отвести взгляд. Она смотрела на меня. Таз в её руках едва заметно дрогнул и вода плеснулась о фарфоровые края.

– У тебя температура, – сказала она наконец. Тихо. Почти шёпотом, чтобы не нарушить хрупкую тишину дома. – Сильная. Я хотела… протереть твою шею и виски.

Она сделала шаг вперёд. Я смотрел на неё и не мог пошевелиться, не мог сказать ни слова. Внутри, в самой глубине груди, что-то сжималось и таяло. Что-то, что я так долго, так старательно прятал за холодом. За масками. За стенами из бетона и цинизма.

Она подошла ближе, поставила таз на столик. Опустилась на колени перед моим креслом. Медленно, плавно, как будто боялась спугнуть меня, как пугливую птицу. Взяла тряпку, намочила, отжала. Посмотрела на меня снизу вверх. В её глазах отражался свет торшера, и в этом отражении горел такой тёплый огонь, что у меня перехватило дыхание.

– Можно? – спросила она.

Я кивнул. Не потому, что хотел. А потому что не мог отказать. Потому что её голос, её близость, её запах, её забота – всё это было тем, чего я жаждал всю свою проклятую жизнь. И не знал, как об этом попросить.

Она приложила тряпку к моей шее. Прохладную. Влажную. Я вздрогнул от контраста, от того, как обжигающе приятно было её прикосновение. Она замерла.

– Больно?

– Нет, – хрипло прошептал я. – Просто… неожиданно.

Девушка кивнула и продолжила. Медленно, осторожно. Провела влажной тканью по шее, ключицам, открытой шее, уходящей вниз расстёгнутой рубашкой, которую она сама, видимо, и расстегнула. Её пальцы, скользнув под ткань, касались моей раскалённой кожи. Слишком близко. Слишком нежно. Я закрыл глаза. Чтобы не видеть. Чтобы не чувствовать, как рушится мой последний бастион. Чтобы не выдать себя.

– Ты всегда так делаешь? – спросил я в тишину, не открывая глаз.

– Что?

– Заботишься о тех, кто тебя обидел.

Молчание. Долгое, тяжёлое. Я почувствовал, как её рука замерла на моём плече. Потом она продолжила. Ещё медленнее.

– Я не знаю, – сказала она, в её голосе дрогнула нотка. – Наверное, я просто не умею иначе. Не умею проходить мимо, когда кому-то больно. Даже если эту боль причинил ты.

Я открыл глаза. Посмотрел на неё. Она сидела на коленях, рядом с моим креслом, с влажной тряпкой в руках, с растрёпанными волосами, с этим упрямым, тёплым, всепрощающим взглядом. И я понял: я пропал. Окончательно.

Лихорадка, которая до этого просто жгла меня изнутри, вдруг сконцентрировалась в одну точку. В груди. В горле. В руках. Я не мог больше лежать. Не мог больше быть пассивным объектом её жалости.

С трудом поднял руку. Мои пальцы, тяжёлые и горячие, легли на её запястье, останавливая движение. Она вздрогнула, но не отстранилась. Я повёл её рукой к своему лицу, прижимая ладонь к своей раскалённой щеке.

– Дима… – выдохнула Василиса, в этом звуке было столько страха и столько нежности, что моё сердце пропустило удар.

Я потянулся к ней, цепляясь за её плечи, и притянул к себе. Она не сопротивлялась, позволяя мне притянуть её ближе, пока наши лица не оказались в сантиметре друг от друга. Я смотрел в её расширенные глаза, в которых теперь плескалась буря, и медленно, давая ей время отстраниться, если она захочет, наклонил голову.

Она не отстранилась.

Мои губы, обожжённые лихорадкой, коснулись её губ – мягких, тёплых, пахнущих мятой и чем-то неуловимо сладким. Я целовал её жадно. Я впитывал её тепло, её вкус, её дыхание. Я целовал её с отчаянной, почти болезненной бережностью, словно боялся, что она сейчас растает, превратится в дым и исчезнет.

Моя рука скользнула от её запястья к затылку, пальцы зарылись в мягкие, пахнущие ванилью волосы, удерживая её, притягивая ещё ближе. Она тихо, почти незаметно вздохнула, и этот вздох слился с моим. Её губы приоткрылись, отвечая на мой поцелуй, по моему телу, сквозь боль и жар, проходит разряд.

Когда я наконец, превозмогая себя, оторвался от её губ, я не отстранился. Я уткнулся лбом в её лоб, тяжело, рвано дыша, чувствуя, как её пальцы робко, неуверенно легли на мою шею, придерживая меня.

– Василиса, – прошептал я в пространство между нами, закрывая глаза и пряча от неё слёзы, которые предательски выступили от жара и от облегчения. – Спасибо.

Она замерла. Её пальцы мягко гладили мою кожу.